— У Доминика будет отец, который когда-то толкнет пафосную речь на его свадьбе — это твоя программа минимум.

— А программа максимум?

У меня нет никакой программы максимум, потому что я не знаю, что будет с моей жизнью. Могу запросто представить жизнь своего еще не рожденного сына до самой его свадьбы, но ничего не знаю о самой себе. Я просто белый мазок на белом же холсте: я существую, но, если меня стереть, ничья жизнь не изменится.

— Ты едешь с ней, да? — Господи, я ведь не собиралась спрашивать, мне плевать, совершенно плевать! Еще не поздно все переиграть, придумать вранье о том, что я имею в виду вовсе не свою сестру, а его похожую на тень помощницу. Главное проглотить вот эту кислую иронию, которая — хоть умри! — застряла где-то на корне языка.

— Если хочешь что-то мне сказать, Полина, ты имеешь полное право сказать это без выкрутасов на виражах. Так что давай, спрашивай. — Он делает приглашающий жест и прячет руки в задние карманы джинсов.

«Пожалуйста, не уезжай, — мысленно плачу я. — Мне страшно, Адам. Пожалуйста, не уезжай. Мне почему-то так страшно оставаться одной…»

Я не буду плакать. Никогда. Не при нем.

— Хорошо съездить, Адам, — говорю я, проходя мимо него к двери.

Только напоследок позволяю себе каплю слабости — с шумом вдохнуть его запах. Скоро у меня не останется даже этого.

Но Адам уезжает, и я еще несколько часов прячусь в комнате от внезапного приступа панической атаки. От нее не спрятаться за ободряющими фантазиями, не защититься безмятежным сном. Я готова поверить в то, что обещанный конец света, наконец, наступил, и происходит он локально — внутри меня, разрушая то немногое, что осталось от моей смелости.

В три часа дня, после того, как я почти в истерике описываю по телефону все симптомы, Тамара Сергеевна сосредоточенно говорит в трубку:

— Полина, у тебя начались схватки.

На три недели раньше срока."

"Меня словно переворачивают с ног на голову и окунают в ледяную воду. Полностью, до самого горла, так, что не остается ни шанса на глоток воздуха. Обхватываю шею руками, пытаюсь выдохнуть или вдохнуть, но это жалкие крохи кислорода. Мелочь, ничтожная порция, чтобы я не свалилась замертво.

Мой мозг понимает, что это просто паника. Что я могу справиться сама, главное отыскать в ситуации рациональное звено, точку опоры, яркий оранжевый буек на поверхности бушующего моря, которое одну за другой сокрушает волны мне на голову.

Мой маленький Доминик решил появится на свет раньше срока. Ему уже тридцать семь недель и на этом сроке риск осложнений от недоношенности не так велик, чтобы впадать в панику.

Это моя мантра на ближайшие пять минут. Повторяю заветные слова, словно молитву, потому что не знаю других, чтобы попросить у бога пощадить меня и моего малыша. Я не знаю даже «Отче наш».