В черепе колотилась мысль, разбив лоб и лапы в кровь: почему Перун все же не вытряхнет эту птаху и не напялит шлем?

Глава 16

""Я бы так сделал, — думал он, взбираясь по крутому склону. — Мне песни Таргитая что вой голодной собаки. Надел бы шлем и пошел бы... Видать, песни действуют только на дураков.

Но все-таки, все-таки... Что-то я извлек. Если даже не понял, почему не дать птахе пинка, то все же могу высчитать, сколько не будет войны... Две недели на высиживание, недели две кормить в гнезде, а еще с неделю в слетках, будут бегать за нею по земле и вы-прашивать корм.

.. Нет, тогда шлем уже освободится, Перун тут же ухватит, кровавая война из-за отсрочки вспыхнет еще злее... но пока что в запасе есть три недели. Нет, горлица там с неделю, чародеи ожидали войну пять дней тому...""

И многое надо успеть сделать за оставшиеся дни.

Трое суток он спускался с гор, а потом брел через леса, избегая заходить в села и города. Вот-вот составит слова так, чтобы понял любой человек, понял и пошел за ним. Остается, он это чувствует, совсем немного!

Кто-то за тридевять земель лишился роскошного ковра, у кого-то со стола исчезали роскошные яства: он мог бы, конечно, питаться грибами и ягодами, даже молодой корой с деревьев, но это отвлекло бы от напряженного думанья.

И потому спал под ореховым кустом, завернувшись в ковер, ел что-то нездешнее, но просто тающее во рту... Чтобы быть наверняка уверенным, что обобрал не бедняка, он вызывал блюда только роскошные, но поглощал их хоть быстро и много, но, как и положено мудрецу, рассеянно и почти не замечая, что ест.

Иногда слышал стук топора по дереву, однажды даже видел, как далекая вершинка дерева затряслась, затем с шумом и треском дерево упало, ломая ветви соседок.

Вовремя понял, что просто-напросто ветер свалил сушняк. Люди же грабят лес вблизи города. Вглубь забираться и лень, и страшно."

"Однажды он сидел на пне, мыслил, опустив голову, что-то отвлекало, наконец понял, что вокруг стоит неумолчный стук копыт. Вздрогнув, он вскинул голову. На него падали тени десятка рослых коней, всадники в железе, а на одном могучем коне высился крупный человек с красным от ярости лицом. Олег непонимающе смотрел, потом в уши внезапно прорезался вопль, и Олег сообразил, что человек уже давно орет, почти визжит, стараясь обратить на себя внимание:

— .

..Великому и могучему! А что он велит... ему... царство... надо!

Слух окончательно вернулся к Олегу, он медленно встал, подвигал занемевшим телом. Суставы трещали, как у древнего старика, а кровь застыла, будто он превратился в лягушку, попавшую на льдину. Мышцы покалывало, он ухитрился отсидеть себя всего. Кровь пробивалась по телу с трудом. Он смутно удивился, сколько же так просидел в тупом бессмыслии.