Когда разговор с родителем был окончен, из коридора на кухне нарисовался Кир в одних трусах. Ну да, их же уже спать отправили.

— Ну и зачем? — поинтересовался он, даже не думая скрывать, что подслушивал. — А если они ещё сильнее поругаются из-за твоих двоек?

— Не поругаются, — отрезал я.

— Но почему ты так уверен в этом? Вот скажет папа маме, что она с нами не справляется, и что тогда?

— Не скажет, — отмахнулся от него. — Во-первых, он вокруг неё и без этого готов на цыпочках ходить, чтобы не спугнуть, а во-вторых… Я-то тут причём? Я же не специально неудов нахватал! Это наша англичанка с головой не дружит.

Вот пусть папа с ней и разбирается. А если он при этом лишний раз с мамой увидится, ещё и в местах их бурной молодости… Разве это плохо?

— Соню-то зачем обидел?

Я аж рыкнул.

— Ну вот чего ты ко мне со своей Соней пристал?!

***

Этой ночью мне не спалось. Мысли в голове скакали как заведённые, образуя одну сплошную кашу. Старался убедить себя в том, что всё дело в обещании отца в скором времени приехать, но постоянно сбивался на образ Сонькиных глаз, смотревших на меня то ли с укором, то ли с разочарованием.

Хотелось ругаться и прямым текстом сказать, куда она может идти с этими её претензиями.

И дёрнул же чёрт мелкого заговорить про маму! А если Романовой приспичит поделиться новостями с кем-то ещё? Девчонки же вечно всё обсуждают. А оно мне надо? Главным желанием было одно — чтобы папа прилетел из Москвы и… нашёл хотя бы ещё один повод с ней поговорить. Мама в последнее время совсем отказывалась идти с ним на контакт, даже с нами на Кипр не полетела. А после того как родитель не прилетел на наше первое сентября, настали совсем вилы.

Мама не говорила, но я и без этого понимал: она была полна мрачной решимости. Позиция отца была сложнее. Однажды он пообещал всё исправить, что было несколько сложно претворить в жизнь, обретаясь за тысячи километров.

Иногда мне казалось, что будь мы проще, тише, спокойней, то и… он бы оставался с нами до конца. В тот день, когда пьяный Стас решил съездить отцу в глаз, я был готов убить старшего брата. И не то чтобы я не разделял его гнева на отца, но… но ещё больше я боялся, что это окончательно отвернёт его… от нас.

Я не оправдывал его. Да и маме искренне сочувствовал. Но собственный страх был в разы острее, и стоило лишь задуматься о том, что ждало нас дальше, как паника колючей проволокой начинала сдавливать горло, вытравливая воздух из лёгких…

— Эй, — шёпот Дамира рассёк тишину комнаты, — Ром, тебе чего не спится?

Предпочтя не определяться, я замер в постели, стараясь ничем не выдать своей бессонницы, но наш личный дагестанец для этого обладал слишком хорошей чуйкой на чужие страдания.