"

"«В пустыне чахлой и скупой…» — ну ладно, ладно, посреди каменистого и небогатого на растительность плато, совмещавшего геологические функции с высшей мистической миссией жернова магии — гаранта стабильности и процветания целой страны, а заодно и мира, — возник оазис. Как иначе назвать буйство растительности и цветов, материализовавшееся на камнях, не знаю. И посреди этого цветника стояли двое. Русокосая, пусть и растрепанная, заплаканная, но светящаяся от радости женщина, мертвой хваткой вцепившаяся в темноволосого с полосками седины высокого мужчину в потрепанном плаще из обрывков ткани, будто сшитых на живую нитку.

Он обнимал ее так, словно хотел сделать из рук оковы нерушимые и в то же время опасался сжать сильнее, чем можно, свое хрупкое чудо. И пшеничные волосы женщины с каждым мигом наливались чистым золотом сияния, а проседь мужчины темнела до тех пор, пока не обернулась цветом воронова крыла. Женщина смеялась и плакала одновременно, но, что удивительно, светящейся красоты ее лица это не умаляло, скорее напротив. А срывающиеся со щек слезы падали в буйно расцветшую зелень, и та взрывалась новым залпом цветов. Ветер, не бивший в плечо, а мягко обтекавший нас, зрителей, приносил одуряюще сладкий и свежий аромат.

В деве, обнимавшей своего любимого, с изрядным трудом, да и то больше по характерному крою простого платья, пронзительно-васильковому цвету глаз и повадке, я узнала удивительно преобразившуюся Фегору-артефактчицу. Теперь это была не усталая магичка-учительница, засевшая глубоко в глуши и вбивавшая основы артефактного дела в отроков, экзаменовавшая их, порой жестоко, да издавна хранящая память о заветах.

Сейчас она была почти невыносимо прекрасна, до боли юна и в то же время вечна, как солнце, небо и вода.

В голосе ее мешались радость, вина и безумное счастье. Эти чувства отражались и в мужчине, которого уже никто не осмелился бы именовать сумасшедшим. Безумие стекло с него грязной тиной, оставив лишь налет усталости путника, бесконечно долго блуждавшего и наконец-то вернувшегося домой. Не к постройке из камня или бревен, но к дому сердца.

Фегора лепетала о своих тоске и горе, о совершенных ошибках и жестокой расплате, о том, что, горя желанием облагодетельствовать мир, забылась и отдала куда больше, чем собиралась, о том, что пренебрегла опасениями любимого и его советами, поспешила и, растратив силу, могла лишь ждать шанса все вернуть и исправить.

О том, что стыдилась своего жалкого состояния и не смела показаться возлюбленному на глаза.

А он слушал, слушал ее, а потом сказал в точности то, что я мельком подумала, слушая лепет, похожий на смесь бреда и исповеди:

— Дурочка моя! — и снова крепко-крепко обнял, прощая сразу за все.