Шатрову хорошо была видна широкая спина пресловутого преследователя и большое больничное окно на третьем этаже, с цифрой 15, выведенной на картоне синей гуашью.

Через минуту Шатров увидел Катю — она поставила вазу на подоконник и стала расправлять хризантемы. Парень замер, заметив ее. Шатров прямо-таки кожей почувствовал его напряжение. И ноги-то у парня замерли, перестали выстукивать.

А Катя стояла себе у окошка, вся в своих мыслях, цветочки трогала. И Шатров напряженно ожидал, когда же она заметит стоящего внизу мужчину. И тот мужчина внизу, по-видимому, ожидал того же. И ожидания сбылись. Катя вдруг остановилась, прекратив возню с цветами, как в стоп-кадре, и Марат понял, что она увидела парня. Тот нерешительно помахал ей. Катя нахмурилась. Он замахал сильнее — она покачала головой и отошла от окна.

Парень в сердцах дернул рукой — как понял Шатров, это был жест крайнего разочарования — и поплелся к машине. Та, как оказалось, стояла недалеко, за оградой сквера.

Шатрову стало жарко. Он вышел из машины и встал, подняв лицо к небу. Снежинки тихо падали ему на щеки и лоб, превращаясь в воду, стекая к усам. Итак, у него — соперник. Он почему-то не ожидал подобного поворота. С тех пор как обнаружил наблюдателя, Шатров предполагал множество вариантов, кроме этого. А почему, собственно? Кто-то упорно добивается ее внимания у него, Шатрова, под носом. И не поймет, бедолага, что Кате сейчас не до них, мужиков, у нее сейчас голова другим занята. Там ребенок между жизнью и смертью. Но это все пройдет. Шатров почему-то был уверен, что у мальчика все будет хорошо. И что тогда? Шатров вроде как и выбора ей не оставил. Может быть, он морально давит на нее? А может, она привязалась к нему из чувства благодарности? Чувствует себя обязанной. И у родителей осталась, потому что не уверена в своем выборе. Тьфу, черт! Неожиданные мысли отравили остатки душевного равновесия. Он смотрел на больничные окна и ясно представлял себе Катю: как она бесшумно двигается, протирает полотенцем чашку, поправляет одеяло мальчику, склоняет голову над книжкой. Марат выучил ее жесты и носил их с собой в памяти как согревающий компресс для озябшей души. Мысль о том, что Катя — со всеми ее повадками, смехом, словечками — принадлежит ему, обращена к нему, как цветы к солнцу, всем своим существом, согревала Шатрова целый день, пока он был вдали от нее. А когда они снова встречались, он заряжался от нее, как аккумулятор от сети. Сейчас он понял, что жил последние пару лет на исходе внутренних сил, и если бы не встретил Катю, наверное, просто выдохся бы, иссяк морально. Она придала новый смысл его существованию. С тех пор как он потерял Светку, он жил, потому что должен был. Его питало чувство долга и пресловутое «назло».