Но мне неинтересно избивать слабых, я не мечтаю стать охранником или перейти на другой завод. Я вообще не хочу мечтать.

— Кому добавки? — кричит из кухни Старая Сальма. Ее так зовут, потому что она единственная здесь старше сорока, хотя на вид ей можно дать все шестьдесят. Жизнь потрепала. Она добрая и, наверное, бы вкусно готовила, будь у нее продукты.

Желающие добавки находятся, самые наглые вскакивают со своих мест. Те, кто не решаются, провожают их завистливыми взглядами. Добавка тут для таких, как Боб. Таким, как Мо, лучше сидеть и помалкивать, пока не отобрали основную порцию. Добавка для него как манна небесная, вон какими глазами смотрит на возвращающегося с добычей Глена.

Отворачиваюсь, смотрю в свою тарелку, набираю полную ложку, но снова вываливаю обратно. Не могу больше.

Так и сижу до конца обеденного времени и молчу, ни с кем не общаюсь. Пью холодный мутный чай. Раньше мне удавалось представлять, что это вкусный сладкий напиток или, скажем, молоко. Больше так не выходит. Это холодный мутный чай, и точка.

Снова звенит гонг. Обед завершен, все должны вернуться на места. По правилам ровно через пятнадцать минут после гонга станки обязаны заработать.

Пятнадцать минут — это много. Боб и компания думают так же. Вижу их, когда они притормаживают на выходе из столовой. Значит, Мо не соврал, ждут меня.

Бросаю на них взгляд и быстро отворачиваюсь. Нечего давать им раньше времени сообразить, что знаю об их планах.

Меня уже избивали. Ровно девятнадцать раз. В первый год моей работы на заводе. А когда “весельчаки” поняли, что не буду ни плакать, ни просить пощады, оставили в покое. Просто так калечить кого-то не в их правилах, весь интерес — заставить жертву валяться в ногах и умолять под всеобщий гогот."

"С тех пор прошло уже больше трех лет. Появились новые здоровяки. Тот же тяжеловес Боб, еще не видевший своими глазами, как я молча сплевываю кровь и, шатаясь, поднимаюсь на ноги, даже не подумав никого ни о чем умолять.

Мне не нужны конфликты. Нет, это не страх боли. Физическая боль — ничто, кости срастаются, синяки заживают. Просто не хочу связываться, не хочу кому-то что-то доказывать. Тогда, четыре года назад, когда мой мир дал трещину и перевернулся с ног на голову, мне хотелось доказать, что я не сломаюсь. Было желание отвоевать свое место под солнцем, добиться уважения… Вот только теперь понимаю, что уважение таких, как они, ничего не значит. По крайней мере, для меня.

Пытаюсь избежать потасовки. Сворачиваю в другую сторону. Пробегаю через кухню, чтобы выйти через запасной выход. Старая Сальма замахивается на меня полотенцем, ругается, но скорее для проформы, чем действительно зло.

Не радуюсь, не праздную успех, потому что понимаю, что это только начало.