Выныриваешь на площади размером с большую прихожую – вверх направо ведут ступени, вырубленные в скале, – это подъем на верхнюю улицу, вниз – такие же ступени в следующую улицу-тоннель...

После полуторачасового блуждания оказываемся на тесной, зажатой со всех сторон площади, от центра которой поднимается к аркаде знаменитого собора бесконечная, несоразмерно огромная лестница, словно украденный и присобаченный сюда по случаю фрагмент Вавилонской башни.

...Здесь же, у подножия величественной лестницы, мы уселись за столик одного из кафе. Закинув голову, я рассматривала романские арки, колонны, мозаику главного собора некогда могучей морской республики, воевавшей с Венецией за первенство в морях... Подумать только, сколько же матросов, капитанов, купцов и странников затонуло с тех пор на разнообразных парусниках, галерах, баркасах и кораблях, а рыжебородый, в синей, не потускневшей в веках мантии Святой Андрей так и сидит на знаменитой мозаике, в сонме белоснежных архангелов, среди прочей, до обидного бессмертной, небесной челяди...

Официант, мальчик лет восемнадцати, с лицом – под стать архитектонике собора – тонкой византийской красоты, будто перенесенный сверху, с мозаичного портика, из свиты Святого Андрея, – принес нам салат с моцареллой и принялся вытирать полотенцем чашки на стойке. Заметив, что мы поглядываем на него, а может, просто от хорошего настроения, он минут десять разыгрывал перед нами клоунаду: как бы не замечая внимания, жонглировал тремя кофейными чашками, вытаращивая глаза в притворном ужасе, ахая, что-то мурлыча, усмехаясь...

Наконец из глубины кафе его позвал хозяин – а может, это был его отец, потому что вытянутые идеальным овалом черты сына в лице отца огрузли, поблекли и словно взывали к мастерству реставраторов.

И вдруг я вспомнила о недосказанном сюжете.

– Так что там с мыльной оперой, этими младенцами, безутешным вдовцом?

– А на чем мы остановились?

– Он нашел кормилицу...

– Да... некая девица, не то чтобы гулящая, но, скажем так, обманутая жизнью, нанялась выкормить мальчика. И выкормила... И за это время наш дед, мужик в ту пору молодой и крепкий, привязался к ней. А может, приспособил под нужды, по купеческой своей сметке... Пока суд да дело, скупил большой участок горного склона, выстроил наверху виллу, назвал ее «Утешение». Мол, эта девица, кормилица, – кажется, ее звали Лючия, – явилась ему утешением в его горе.

– И... он женился на ней?

– Не то чтобы женился: дедуля, по слухам, нрава был не простенького, но прожил с ней, как с женой, лет двадцать, до самой смерти... Позже внизу построил у моря еще один дом – сегодня увидишь, как Мария его отделала...