За этим последовал взрыв музыки, по-неземному прекрасной и не похожей на ту, что я когда-либо слышала. Звуки, полные утонченной и чарующей нежности, не смог бы воспроизвести ни один инструмент, сделанный человеческими руками; раздавалось пение ясного и бесконечно чистого голоса, на который неспособен ни один человек. Я слушала озадаченно и встревоженно, однако зачарованно. Внезапно в этой чудесной воздушной симфонии выделилась мелодия, подобная цветку, – свежая и совершенная. Я невольно дотронулась до клавишей органа и принялась играть, осознавая, что у меня получается воссоздавать ее нота за нотой.

В своем восторге я отбросила страх и отдалась нарастающему экстазу. Однако постепенно необычные звуки начали медленно затихать: они становились все тише и тише, нежнее и дальше и, наконец, смолкли. Только мелодия – тот самый отрывок, что я сумела удержать, – осталась со мной. Я с лихорадочным рвением играла ее снова и снова, чтобы она не ускользнула от меня. Я позабыла о присутствии Гелиобаса, но прикосновение к моему плечу пробудило меня. Подняв глаза, я заметила на себе пристальный взгляд Казимира. По телу пробежала дрожь, я была в недоумении.

– Я ее упустила?

– Что именно? – переспросил он.

– Мелодию, которую слышала, гармонии.

– Нет. По крайней мере, мне так не кажется. Если и да – неважно. Услышите другую. Почему вы расстроены?

– Она прекрасна, – сказала я задумчиво, – вся эта музыка, только она не моя. – И слезы сожаления наполнили глаза. – О, если бы это было только мое сочинение!

Гелиобас улыбнулся.

– Она настолько же ваша, насколько любая вещь принадлежит кому бы то ни было. «Ваша»? Что вы действительно можете назвать своим? Каждый ваш талант, каждый сделанный вдох, каждая капля крови, текущая в венах, даются лишь взаймы – и за них надо платить.

А что касается искусства, то быть настолько самонадеянным, чтобы называть произведение своим, – признак плохого поэта, художника и музыканта. Творение никогда не было его и никогда не будет. Оно задумано более высшим разумом, чем разум его создателя – наемного работника, избранного для осуществления замысла, простого мастера, чье хвастовство выглядит так же нелепо и абсурдно, как если бы один из каменщиков, строящий карниз собора, называл себя создателем всего здания. А когда работа, любая работа, завершена, она выходит из-под контроля рабочего и принадлежит эпохе, людям, для которых была сделана, а если заслуживает того, то остается в веках, будущим поколениям. Пока и только пока эта музыка ваша. Но уверены ли вы в этом? Может, все привиделось во сне?

Я встала из-за органа, осторожно закрыла его и, движимая внезапным порывом, протянула обе руки Гелиобасу.