Вы танцевать, sans doute?

Мы с готовностью согласились, и нам продемонстрировали обычный набор танцоров всех возрастов и размеров, в то время как полковника представили сияющей англичанке лет семнадцати, которую он тут же увлек в веселый лабиринт танцующих, что легко кружили под живую музыку одного из самых волшебных вальсов Штрауса. Вскоре и я закружилась по залу с милым молодым немцем, отшагивающим довольно ловко, если учесть, что он, очевидно, не умел танцевать вальс. Время от времени я замечала задорно мелькавшие мимо меня по залу рубины Эми – она стояла в паре с красивым австрийским гусаром. Зал оказался полон ровно до нужной степени: танцорам не приходилось тесниться, при этом обстановка казалась чрезвычайно праздничной и оживленной. От партнеров не было отбоя, и я с удивлением обнаружила, что всей душой наслаждаюсь вечером и совершенно свободна от обычного состояния тревожности. Я повсюду искала Рафаэлло Челлини, однако тщетно. Присланные им ландыши, что я носила в качестве украшения, казалось, совершенно не трогала ни жара, ни яркий свет газовых ламп: ни один листок не поник, ни один цветок не увял, а их ослепительная белизна и приятный аромат заслужили много восхищенных комплиментов от тех, с кем я беседовала. Было уже поздно, до финального котильона оставалось всего два вальса. Я стояла у большого открытого окна бального зала, разговаривая с одним из моих недавних партнеров, когда внезапно меня с головы до ног объял таинственный трепет. Я невольно обернулась и увидела приближающегося Челлини. Он выглядел удивительно привлекательным, хотя его лицо было бледным и несколько усталым. Художник смеялся и весело болтал с двумя дамами, одной из которых оказалась миссис Эверард, а когда подошел ко мне, учтиво поклонился и произнес:

– Я невероятно польщен добротой мадемуазель, не выбросившей мои бедные цветы.

– Они прекрасны, – ответила я искренне. – Я очень признательна вам, синьор, за то, что вы прислали их мне.

– Как хорошо они сохранились! – сказала Эми, уткнувшись носиком в мой ароматный веер. – А ведь они весь вечер пробыли в жаре этого зала.

– Пока мадемуазель их носит, они не погибнут, – галантно сказал Челлини. – Ее дыхание – вот их жизнь.

– Браво! – воскликнула Эми, хлопая в ладоши. – Красиво сказано, не правда ли?

Я промолчала. Никогда не любила комплиментов. Они редко бывают искренними, а ложь не доставляет мне удовольствия, в какой бы красивой обертке ее ни подали. Казалось, синьор Челлини угадал мои мысли – он тихо сказал:

– Простите, мадемуазель. Вижу, мое замечание вам не понравилось, и все же в нем больше правды, чем вы, возможно, думаете.

– Ах, расскажите же! – встряла в разговор миссис Эверард.