Безмятежные черты лица никак не изменились, если не считать появившейся твердости плоти: руки, сложенные под распятием, окоченели и казались вылепленными из воска. Я положила венок и остановилась, задумчиво глядя на эту неподвижную и торжественную фигуру. Отец Поль, медленно войдя через боковую дверь, подошел и встал рядом со мной.

– Она счастлива! – сказал он, и радость осветила его почтенные черты.

– Вы тоже знали, что она умрет этой ночью? – осторожно спросила я.

– Ее брат послал за мной и сообщил о предстоящей кончине. Она сама говорила мне и в последний раз исповедовалась и причастилась. Поэтому я был готов.

– Неужели вы не терзались сомнениями… Вам не кажется, что они могли ошибаться? – спросила я с нескрываемым удивлением."

"– Я знал Гелиобаса еще ребенком, – ответил священник. – А ранее был знаком с его отцом и матерью и всегда прекрасно понимал безграничность познаний Казимира и ценность открытий, совершенных им. Если бы я скептически относился к вопросам духовности, то не принадлежал бы к своему народу, ибо я тоже халдей.

Более я не сказала ни слова. Отец Поль в торжественном молчании поправил свечи, горящие вокруг гроба. Я снова взглянула на прекрасную, но неживую фигуру передо мной, однако по какой-то причине грустить у меня больше не получалось. Все внутри меня призывало к радости. Почему я должна горевать? Особенно в тот момент, когда воспоминания о благодати Центральной Сферы еще так свежи, и я твердо знала, что счастье Зары теперь было полным. Я вышла из часовни летящей походкой и с легким сердцем направилась в комнату собрать вещи, чтобы все было готово к моему завтрашнему отъезду. На своем столе я нашла книгу в причудливом переплете и тут же узнала ее: «Письма умершего музыканта». Рядом лежала карточка, на которой карандашом было написано:

Зная о вашем желании владеть этой книгой, предлагаю вам принять ее. Она учит счастливой преданности Искусству и безразличию к мнению мира – и то, и другое пригодится вам в карьере.

ГЕЛИОБАС.

Обрадованная таким подарком, я открыла книгу и увидела, что на форзаце написано мое имя и число месяца и года со словами: «La musica e il lamento dell’ amore o la preghiera a gli Dei». (Музыка – это плач любви или молитва богам.)

Я бережно положила сокровище в угол чемодана вместе с пергаментными свитками, содержащими «Электрический принцип христианства» и ценные рецепты Гелиобаса, а покончив с этим, заметила себя в длинном зеркале, что стояло прямо напротив. Я была очарована – не своим отражением, а блеском электрического камня, что носила на груди. Он сиял и переливался, подобно звезде, и был действительно прекрасен – гораздо ярче, чем самые яркие из бриллиантов.