А если потом в ком-то из этих сволочей совесть проснулась, так за ради Бога. А мне с ним встречаться ни к чему. Кто он мне? Сват-брат? Хотел бы помочь — ко мне пришел бы, спросил, не надо ли чего. В больницу к детям ходить с пустыми руками — не надо быть сильно добрым.

— Хорошо, оставим это, — спокойно сказала Настя. — Вы не помните среди знакомых своих родителей темноволосого симпатичного мужчину? Ему тогда могло быть лет сорок пять или чуть меньше."

"— Нет, не помню. А зачем он вам?

— Нужен. Он говорит, что знал вашего отца. И мне нужно его найти. Я, честно признаться, очень надеялась на вашу помощь. Видимо, я ошиблась. Жаль Подумайте как следует, Ира. Его зовут Николаев Александр Иванович.

— Я же сказала — не знаю такого. Ну я не вру, ей-Богу, — вдруг по-детски жалобно сказала Ира. — Почему вы мне не верите?

Настя верила. Она понимала, что двадцатилетняя девушка, крутящаяся целыми днями с метлами, лопатами, тряпками, ведрами, разносящая еду, напитки и сигареты по торговым рядам, уже не находит в себе сил, чтобы интересоваться какимто мужчиной, который иногда приходит в больницу к ее искалеченным сестрам и братику. У нее совсем другие заботы, у нее совсем о другом болит голова, а если от этого неизвестного мужчины нет никакого вреда, то о нем можно и не думать. Думать надо только о том, как собрать денег на лечение маленького Павлика.

— Ира, а вы никогда не слышали от своих родителей о том, что у них есть знакомый врач?

— Нет, — девушка покачала головой. — Врачей не было.

— А кто был?

Ира подняла голову, и внезапно Настя увидела, как глаза ее наливаются слезами.

— Да никого у них не было! — сорвавшимся голосом выкрикнула она. Мамане спасибо, всех друзей от дома отвадила, и своих, и папиных. Она же сумасшедшая была, с ней разговаривать было невозможно. Бред такой несла, что слушать стыдно. Я помню, когда маленькая была, и тетя Нина приходила, и тетя Лида, и дядя Гриша Самсонов, папин друг. Так весело было, они смеялись, разговаривали, гулять вместе ходили и меня с собой брали. Все было как у людей А как Наташка родилась — так мать совсем свихнулась...

— Ира! — осуждающе произнес Стасов. — Ну что ты говоришь? Это же твоя мать.

— Да, свихнулась! — еще громче заговорила Ира. — Об этом все знали. И папа переживал, я же видела. Какое-то предназначение нам всем придумала и носилась с ним как с писаной торбой.

— Какое предназначение?

— Да откуда мне знать! Бормочет что-то, черт его разберет, что она там говорит. Добормоталась.

— Ира, — снова повторил Стасов, — так нельзя говорить о матери.

— А так, как она поступила, — можно? Можно, да? Всем жизнь покалечила, отца убила! Сволочь! Ненавижу!

Неожиданно она разрыдалась так громко и отчаянно, что у Насти сжалось сердце.