“Эк, — думаю,

— ты-то куда? Ведь сама же здесь живешь!” Потом, глядь, вижу и Евдокимыч тоже

толкает, и Аполинария Петровна, и Сомовы всем семейством, Труновы… Да что там —

вся деревня налицо.

— Неужели все?

И… —– тихо и как-то испуганно спросил Петруня, не довершив вопрос, в чем,

собственно,  не было необходимости, потому как совершенно явственно проступало,

что недоговорил он о себе самом, и, может быть, о своем духовном начальстве,

отце Иннокентии.

— Все! —

отрезал Филиппыч, безжалостно обрушив Петрунину надежду на непричастность его

родного цеха.

— Так-так,

значит все? — несколько ядовито прошептал Петруня.

— А сами-то вы как же?

— И я, — тут же

признался Филиппыч, — я тоже увидал себя со всеми. Толкал, значит, бок о бок с

самим Чубайсом. Вот так!

— А дальше? —

чуть слышно спросил Петруня.

— Дальше?

Дальше я не очень понял. Как-то все быстро завертелось-закрутилось, стало

шириться, словно в прогрессии геометрической. Деревню мы разом перемахнули,

пошли под нами города, реки, озера, до самого моря дошли, до Мурманска, а

народу вокруг — прорва, и у всех от смолы руки чернущии… Как чайки вокруг

закричали, волны забились, так я разом и проснулся.

Вот такой сон.

— Вот такой

сон, — эхом повторил Петруня и встрепенулся: — Сон! Надо батюшке рассказать.

Непростой сон! Ох, не простой.

— Раз так,

расскажи, — кивнул головой Филиппыч, — может разъяснит…

* * *

Про лодку

говорили всю неделю. Судили и рядили, жалели и наделись, а когда сообщили о

гибели всех моряков, решали, кто же виноват. Впрочем, говорили и о Петровниной

корове, которая после потравки совсем перестала доиться, и об очередном пьяном

выкрутасе Кольки Маленького, а в конце недели и того пуще: с пятницы на субботу

внезапно помер пенсионер Иван Евдокимович.

Инсульт. А мужик-то был крепкий…

Филиппыч качал головой. Так и не успел он сказать другу правду, до которой таки

почти добрался. “Не успел, — сокрушался Филиппыч, — вот тебе и «рано мне еще»,

вот тебе «когда соберусь». Собрался ли? Все ли справил в дальний путь?

Так-то…”

Хоронили Ивана

Евдокимовича в понедельник. Филиппыч доковылял вместе со всеми до храма,

поцеловал образ Спасителя, стоящий во гробе на груди усопшего, прикоснулся на

мгновение к сосновой плоти домовины, совсем не пугающей своей близостью и

отошел.

Он сидел в углу храма на лавке и слушал, как псаломщик Петруня

нарочитым баском выводит стихи девяностого псалма, как тянет потом “Господи,

помилуй” и “Подай, Господи”, как читает, понижая тон до хрипа, Апостол, и как

сам отец Иннокентий поет высоким фальцетом: “Яко да Господь Бог учинит душу

его, идежи праведнии упокояются…” и позвякивает кадилом. “Каково ему там? —

отчего-то подумал вдруг Филиппыч.