Только ты мама, — Антон

опять повернулся к ней, — не стареешь, все такая, как была. А город, тьфу, —

Антон растер что-то невидимое на земле каблуком, — весь пивнухами, как лишаями,

зарос, сосет кровушку людскую. Пьют, только Савельич наш, может быть, и бросил.

Так ведь у него сердце… С таким как пить? Да, Игнатьев умер недавно. Вот такие,

мама, дела. А тебе я все, что надо, передам. Не сомневайся, я знаю, что надо!

Антон

задумался, вспомнив высокого, крепкого телом Игнатьева, всегдашнего весельчака

и острослова. Хитрые, глубоко посаженые глазки, завешенные рыжими бровями,

чувственный, охочий до всего вкусного и хмельного, большегубый рот, крупный

нос, проросший редкими рыжими щетинками… Скряжничал человек, копил, хитрил,

лукавил… но жил добротно: и квартира, и дача, и машина — всего полна коробочка.

Добротно и толково… А умер бездарно: в отхожее место зашел (мог ли знать, что в

последний раз?), сел на седалище… тут его, видно, и посетила костлявая старуха.

Косой разок, другой взмахнула и… душа вон. Выносили соседи… Жене-то как? Она

хрупкая, ломкая, словно истаявший кусочек сахара в стакане. Вот так — помни

последняя своя и вовек не согрешишь… Кто это говорил? Ну, да, Мармеладыч,

конечно… ""Коль хотите угостить, так мармеладику извольте граммов

сто"", — говаривал старик. Отсюда и прозвище такое сладкое и тягучее —

Мармеладыч.  Как-то рассуждали о политике. Антон, — к месту ли, нет? — сказал,

что нет пророков в отчестве своем. Мармеладыч грустно улыбнулся, головой

покачал, нет, говорит, сейчас нету отечества в своих пророках. Мудро сказал и

точно. Антон это уже после разговора понял. А тогда просто хмыкнул, словно

услышал нечто расхожее и хорошо знакомое. Мармеладыч и дальше поучал:

""Душеньки-то их безсмертные, пророков наших, захрящевели, к сокровищам

суетным земным приросли, сердечки-то их по земному только обвыкли стучать, по

небесному не умеют, дорожку в вечность позабыли, отсюда и совесть их

оземленела, заскорузла, от дома отчего отбилась, она ведь к небу рученьки

тянет, а ее лицом в землю, в грязь, стало быть. И все оттого, что последняя

своя помнить не хотят, иначе бы и не согрешали…""

Ах, Мармеладыч

— святая простота! Как же он слушал, когда Антон читал ему выборки из затертой

книжки (не старой, но затертой, а значит часто бываемой добычей ищущих глаз).

— Это фра

Иероним Савонарола, — пояснил Антон.

Мармеладыч

повертел в руках, с сомнением покачивая головой: мол, не знаю, не читал.

— Игумен

монастыря святого Марка, был повешен, после смерти сожжен, а прах его ввергли в

мутные воды Арно.

— Монах значит,

— оживился Мармеладыч, но, узнав, что монах этот католический, из папской

Флоренции, сник и с сожалением взглянул на Антона.