Я не смогу ее насильно укутать плед и заставить прожить трагедию рядом со мной со слезами и горячим чаем. И понимаю, что надо искать для дочери психолога.

— Я тогда завтрак пойду готовить.

Мне остается сейчас только быть для Лили мамой. Не подругой, а мамой, которая приготовит завтрак, как готовила его каждое до всего этого безумия.

— Есть особые пожелания? — встаю и слабо улыбаюсь.

Лиля хмурится, и я понимаю, что она сейчас борется с желанием психануть и послать меня под новой волной злости далеко и надолго.

— Я не знаю, — шепчет она и отводит взгляд. — Давай яичницу.

— Иди сюда, — привлекаю ее к себе и прижимаюсь щекой к макушке, которая пахнет клубничным шампунем. — Я люблю тебя.

Она не сопротивляется и не фыркает. И кажется, что и жизни сейчас в ней нет."

"— Лиля, — шепчу я. — Обязательно станет легче. И это правда. Сейчас главное — не натворить глупостей и помнить, что у нас будет завтра, послезавтра и много других дней. И там будет радость.

— Мы тоже виноваты… Мы не должны были уезжать без него… — жалобно всхлипывает. — И ты ведь не хотела ехать. Это все я… Мне же были нужны дурацкие фотографии для тупых понтов…

— И ведь хорошие фотографии получились, — с губ срывается истеричный смешок.

Обе замираем, когда слышим трель домофона, а затем кто-то стучит в калитку.

— Ада, — раздается тихий голос Ии.

— Иди в дом, — шепчу я и мягко толкаю напряженную и бледную Лилю к входной двери.

— Ада, Матвей не отвечает…

— Эта сука… — шипит Лиля.

— Милая, — обхватываю ее лицо и заглядываю в темные от ненависти глаза, — будь выше этого. Оно того не стоит.

— Ада, я хочу поговорить.

— Иди.

Дожидаюсь, когда Лиля, стиснув зубы, скрывается за дверью, и с тяжелым сердцем спускаюсь по ступенькам.

Я раньше восхищалась наглости и упрямству Ии. Я рядом с ней всегда была слишком отстраненной, осторожной и никогда не перла напролом.

Сейчас у меня нет в душе злости или ненависти. Я не хочу кидаться на Ию с кулаками, с криками и обвинениями, что она тварь.

Это ничего не изменит.

И свое я уже откричала. На полу рядом с Матвеем. Это была последняя дань нашему браку, в котором я могла показать себя слабой, никчемной и сломанной.

— Ада…

— Я иду, — шагаю к глухой калитке из кованых прутьев и черного полотна железа.

Скоро придется обрезать и выкапывать георгины и готовить наш уютный и небольшой сад к зиме. Этим должен был заняться Матвей, который любит копаться с землей и цветами, но теперь, видимо, мне придется натянуть садовые перчатки.

— Ада, — говорит Ия, когда я открываю калитку.

Светлые джинсы, короткая футболка, кроссовки и ни грамма косметики, но мне почему-то в этой небрежной простоте кажется серьезная продуманность отчаянного образа.

— Матвей уехал, — тихо отвечаю и шагаю за калитку.