За короткое время под руководством Зейнаб он превратился в неутомимого и умелого любовника. Он жаждал узнать все, что ей ведомо. Он хотел изведать всего — хотя тотчас же отмел для себя содомию. Эта форма страсти внушала ему отвращение, хотя он знал, что многим мужчинам подобные забавы по вкусу, притом не только с женщинами, а порой — для разнообразия — и с мальчиками.

Ему нравилось, когда она становилась перед ним на колени, касаясь его живота дивными своими волосами и лаская его ртом… Потом она становилась на четвереньки, а он входил в ее любовный канал сзади… Ему нравилось, когда она сидела лицом к нему, вобрав глубоко в себя его член, а он страстно целовал ее в губы… Иногда она садилась спиною к нему на его член, а большие его ладони играли ее грудью.

Так разнообразны были ухищрения страсти, и, если бы не Зейнаб, он, возможно, умер бы, так и не узнав об этом… Его затянувшаяся девственность теперь была его тайной — постыдной тайной…

— Ты станешь прекрасным мужем какой-нибудь милой еврейской девушке, — сказала она однажды, сидя с ним за шахматной доской. Она тщательно обдумала ход, а потом передвинула фигуру.

— Я не хочу брать в дом жену, — задумчиво сказал он, изучая положение фигур на доске.

— Но почему? — требовательно спросила она.

— А потому, — он сделал ход конем, — что времени для жены у меня просто не будет, а уж о детях и говорить нечего… Ты, моя дорогая, для меня — замечательное утешение в моих трудах. Ты открыла мне глаза на мир плотских, наслаждений, ты верно служишь мне,. Зейнаб. Но, если я прихожу поздно или вообще не прихожу домой, ты не жалуешься и ни в чем меня не упрекаешь. Ты прекрасно понимаешь мой долг перед калифом, перед всей Аль-Андалус, перед еврейской общиной… Ты знаешь, что все это для меня превыше всего.

Ты не пытаешься заставить меня позабыть про Новый Год, про Хануку, про Пасху… Ты не обременишь меня ни сыновьями, которых я обязан был бы достойно воспитать, ни дочерьми, которых я должен был бы выдать достойно замуж, дабы не осрамиться перед соплеменниками… Вот почему я не женюсь, Зейнаб. В еврейской общине достаточно молодых здоровых мужчин, которые возьмут жен, а те нарожают им кучу детишек. Я же уникален в своем роде и весьма ценен не только для братьев по крови, но н для всей страны… У меня есть двое младших братьев — род мой не прервется. Увы, родители мои меня не понимают — но, по крайней мере, они усмирили свою гордость и, скрепя сердце, приняли все как есть…"

"— Я родила калифу дочь, — тихо сказала Зейнаб. — Могу родить ребенка и для тебя, Хасдай.

— Знаю, — отвечал он, — но в твоих руках надежное средство, чтобы этого не случилось, и, я надеюсь, ты не станешь пренебрегать им, дорогая моя.