Козодоев без лишних напоминаний протиснулся в щель. Он попытался закрыть за собой дверь, но не смог. С внутренней стороны ручки не было.

«Господи, за что мне все это! – промелькнула у Сергея мысль, и его скорбные стенания тут же сменились вполне законным возмущением. – Этот гад конвоир меня без сигарет оставил. Завтра пожалуюсь следователю».

Козодоев обернулся. На него в упор смотрели полтора десятка арестантов.

«Если доживу до завтра», – холодея от ужаса, подумал он.

34Камера, в которую угодил Козодоев, была довольно просторная, но темная. Шконок в ней не было. Для сна и отдыха предназначалось возвышение у окна, похожее на невысокую сцену.

Около нее и примостился Сергей.

«Странно как-то, – размышлял он, прикрыв глаза. – Я иду в несознанку. По идее менты должны подсадить ко мне стукача, а его нет! Никто не лезет ко мне с расспросами, не хочет со мной познакомиться. Наверное, следаку действительно наплевать на мои показания. Завтра он предъявит мне обвинение, и я сяду в тюрьму до конца ноября. Ничего, выдержу! Зато потом для родителей смогу выдумать любую версию моего появления в квартире Бурлакова. Хотя нет, фигня! Для мамаши эта фамилия совсем не пустой звук».

Сергей услышал какое-то шевеление поблизости и открыл глаза.

Один из сидельцев, черноглазый приблатненный парень, решил спросить совета у самого авторитетного человека в камере, немолодого, тертого жизнью мужика, которого про себя Козодоев сразу назвал Углом от слова «уголовник».

– Послушай, что я тебе скажу, – назидательно ответил любознательному соседу Угол. – В ИВС как на кладбище, лучше помолчать, о своем подумать. Здесь не место для откровений.

«Это он точно сказал, – подумал Сергей.

 – В камере своими бедами делиться – последнее дело. Тут каждый сам за себя и по-другому быть не может. Слишком быстро меняются сидельцы. Тех, кто был в камере в обед, уже куда-то увезли, а на их место заселили двух грязных вшивых бродяг. За что я здесь сижу? За мою мамашу-развратницу. Она, изнывая от похоти, нашла молодого любовника, а я, дурачок, решил разорвать эту порочную связь и оказался на нарах. Что и кому я доказал своим благородством? Никому и ничего. Маманя наверняка после Бурлакова нашла другого кобеля, а я всю жизнь подсознательно ждал окрика: «Ты арестован!» Вот и дождался. Знал бы, чем дело кончится, ни за что бы в это дерьмо не полез. Но это я сейчас так думаю, а тогда, десять лет назад, был совсем другим человеком, жил по уличным законам. Для меня авторитет среди сверстников был дороже всего. О чем я мечтал в те времена? О любви. Мне хотелось, чтобы все знакомые девчонки восхищались мной. Дескать, какой ты, Сергей, бесстрашный, дерзкий! Ради этих слов я был готов к черту в пекло полезть, а что в итоге? Уличная слава мимолетна.