– Я… – ошарашенно протянул Козодоев, но так и не нашел, что сказать.

Ефремов показал рукой вверх.

– Это солнце свободы. Для тебя оно светит в последний раз. Через полчаса ты будешь в камере. Взойдет тюремное солнышко, а оно, поверь мне, всегда в клеточку. Парни, по машинам! Едем в ИВС.

33В четыре часа дня Козодоев оказался в комнате для допросов. Это было небольшое помещение, всего-то три на три метра, с одним узким окном, забранным толстой решеткой. Из мебели в комнате были только стол и два табурета. Тот из них, который предназначался для Козодоева, стоял далеко от стола.

Сергей попытался его подвинуть, но не смог. Он был намертво вмонтирован в пол.

– Давайте знакомиться, – предложил арестанту молодой мужчина, одетый в строгий официальный костюм, при галстуке. – Меня зовут Виктор Александрович Воронов. Я следователь городского УВД. Это ваш адвокат. – Воронов кивнул в сторону мужчины лет пятидесяти, стоявшего рядом с ним.

Тот был гладко причесан, одет в костюм-тройку с красным галстуком в белую полоску.

Называть защитника по имени-отчеству Воронов не стал. Между ним и этим человеком, нанятым отцом Сергея, была давняя неприязнь.

Началась она с некорректного поведения адвоката на следствии по делу об ограблении ювелира Батурина.

– Меня зовут Шнайдер Роберт Евгеньевич, – представился адвокат. – По закону нам должно быть предоставлено свидание наедине, но следователь….

– Не вводите клиента в заблуждение, – перебил его Воронов. – По закону вам положено свидание наедине в условиях визуального контроля с моей стороны. В коридоре вам разговаривать никто не даст, так что можете пошептаться здесь.

Адвокат разочарованно вздохнул, но дальше препираться не стал.

– Сергей Владимирович! – официальным тоном обратился к Козодоеву следователь. – Вы подозреваетесь в убийстве гражданина Бурлакова, совершенном двадцать девятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

– Товарищ следователь, – запротестовал адвокат, – никакого убийства Сергей Владимирович не совершал. Его подозревают в причинении тяжкого вреда здоровью, повлекшего смерть потерпевшего, а не в убийстве.

– В этом есть какая-то разница? – спросил Козодоев.

– Конечно! – ответил Воронов и улыбнулся.

 – За обычное убийство максимальное наказание – десять лет, а по статье сто восьмой части второй – двенадцать.

– Это правда? – спросил у адвоката Сергей."

"– К сожалению, да, – неохотно ответил Шнайдер. – Коллизия законодательства, нонсенс!

– Какой нонсенс? – Козодоев занервничал. – Вам что, без разницы, по какой статье меня обвиняют?

– Успокойтесь, Сергей Владимирович, – миролюбиво проговорил следователь. – В силу совершения вами преступления в несовершеннолетнем возрасте большой разницы между статьями нет.