Его розыски могли бы затянуться, кабы не Манька Облигация, уже начавшая томиться от одиночества — её пугало, что всё никак не привозят Копчёного, дабы он подтвердил и опознал свой подарок, освободив её тем самым от обвинения в убийстве и грабеже; вот Манька и сказала утром Жеглову:

— А вы бы съездили в Парк культуры, он там часто ошивается, в бильярд катает…

Жеглов, взявший уже старые розыскные дела на Копчёного, чтобы наметить план поиска, поднял на неё взгляд и сказал задумчиво:

— Вот это дельная мысль, Маня. Я вижу, что в тебе просыпается гражданское сознание!

— Чихала я на твоё сознание! Он там закопался промеж картёжников, как клоп в ковре, а я за него отдувайся! Мне тоже нет резона за чужие дела здеся париться!

Жеглов выписал из дел несколько адресов и имён, дал листочек Пасюку и велел им с Тараскиным объехать кандидатов.

— Вызывайте Копырина и жарьте на «фердинанде». А мы с Шараповым и Гришей на место прокатимся. Часа через два вернёмся, ты с дороги позвони — какие там вести…"

"Пока мы катили в вагоне, шли через Крымский мост и по набережной, срезая наискосок выставку трофейной фашистской техники, Шесть-на-девять рассказывал о том, как он замечательно играл раньше на бильярде — «ну, если по честному, просто жил с этого заработка»… Рассказ был очень длинный, запутанный, и краем уха я слышал, что оторвала его от этой игры любимая женщина-лилипутка, которая жила на Новослободской и имела постоянную прописку.

— А на кой тебе была лилипутка? — лениво, с ухмылкой спрашивал Жеглов.

— Так она, собственно, была не лилипутка, а такая ма-а-а-ленькая женщина и сложена была как богиня…

Я смотрел на разбитые немецкие машины, и меня не покидало удивление, что эти уродливые неповоротливые обгоревшие груды металла в аляповатой пятнистой раскраске, бессильные и отвратительные, ещё полгода назад могли меня убить.

И не стало для меня больше ничего — ни этого серого, мягкого осеннего дня, которым мы шли ловить рецидивиста Копчёного, ни дремлющего полуоблетевшего парка и свинцовой неподвижной воды в реке, по которой бежал белоснежный речной трамвай с голубой надписью на узкой рубке «МОЛОКОВ». А был апрельский вечер в берлинском районе Панков, где мы лежали под эстакадой городской железной дороги и в тыл к нам неожиданно прорвались «пантера» и два тупорылых бронетранспортёра с эсэсовцами и огнём своим смели нас с гранитной эстакады, как метлой.

Я тогда сразу понял, что они прорываются к Шенхаузераллее, там у немцев ещё было мощное опорное укрепление. И если проскочат, то с ходу ударят в тыл нашей ещё не развернувшейся противотанковой батарее и «пантера» передавит за минуту все орудия вместе с прислугой.