Не мог я понять, что он себе думает, да и горбун не дал мне времени, потому что сказал:

— Я вот что решаю — мы тебя с собой возьмём…

— Зачем? — привстал я на стуле.

— Затем. Допустим, ты мусор — мы тебя если сейчас прирежем, ничего не получим. А возьмём с собой — получим. Коли приведёшь нас в засаду, мы тебя первого начнём в куски рвать. У вас ведь какой был план, если ты, конечно, мусор? Ты нам тут песни свои споёшь, и мы тебя отпустим, чтобы ты начальству доложился, как нас обхитрил…

— Да что мне с вами хитрить? В гробу я ваши дела видел…

— Знаем, знаем, ты нам лазаря не пой. Только обхитрить меня кишка ещё тонка. Я тебя с собой возьму в магазин, и, как первого опера увидим, сразу начнём тебя резать, ломтями настругаем, падаль…

Это был для меня действительно непредвиденный поворот. И заканчивался он тупиком — оттуда мне уже наверняка выхода не было.

— Тогда режь меня в клочья сейчас! — сказал я ему. — Никуда я с вами не пойду! Нечего мне там делать…

— А-а! — протянул горбун. — Вот это уже теплее…

— Теплее, горячее — мне наплевать! Только ты подумай, с какой мне стати туда соваться? Ну, у вас там дело — дружка выручаете, вместе картишки раскинули, теперь пора колоду сымать. А я-то с какой стати туда сунусь? Вы себе лихим делом карманы набили, завтра рисканёте — и, коли выгорит, вы и на свободе, и при деньжищах. А я за что на пули милицейские полезу? За пять тысяч ваших паршивых?

— А что же ты соглашался, если они такие паршивые?

— Так я на что соглашался? Передать записку и обсказать, как там и что у Фокса. А под пули либо под смертную казнь я не согласный. Уж лучше вы меня убивайте, — может, матери какую-то пенсию за меня положат, чем вот так, за бесплатно, против власти…

— А если не за бесплатно? — с усмешкой глянул на меня горбун.

Я долго бубнил себе под нос, потом выдавил:

— Несерьёзный это разговор. Если всерьёз говоришь, ты скажи мне цену, условия скажи — что делать придётся; я же ведь не козёл — ходить за тобой на верёвке…

— У тебя сейчас одно дело — живым уйти отсюда. И за это дело ты будешь стараться на совесть…

— Не буду, — сказал я тихо и дёрнул с силой гимнастёрку на груди. — На, режь — сроду никому не был бобиком и перед тобой плясать не стану. Что вы меня мытарите? Что душу из меня рвёте? «Зарежем, задушим, убьём»… Вы мне не верите — ваше право! Но вы меня на враках не словили, а я-то вижу уже: нет у вас людской совести, и слова железного блатного нету! Мне что Фокс говорил? Так вы хоть за друга своего мазу держите!

— Когда тебя на враках мы словим, поздно уже будет, — горестно кивнул горбатый, и мне показалось, что начал он колебаться.