Вот в этом направлении вам и надо искать…

Я невольно усмехнулся: войдя в роль, Груздев начал давать мне указания, будто он сам был моим начальником, а не Глеб Георгиевич Жеглов. Наверное, что-то такое есть в моём характере, если все вокруг меня, только познакомившись, уже пробуют мною командовать. Но я, честно говоря, командиров таких самозванных недолюбливаю, с меня тех хватает, которые по уставу положены. Потому я и сказал Груздеву:

— В каком направлении искать, это вы меня не учите, сообразим сами кое-как!

Он, видно, понял, что хватил лишку, потому что сразу же вроде как извинился:

— Да мне и в голову не приходило… без меня учителя найдутся.

Я просто хотел сказать, что самая у вас неблагодарная задача — доказать мою вину. Поскольку я не виноват и рано или поздно это откроется, я в это свято верую, а то бы и жить дальше не стоило… — Он тяжело, судорожно как-то вздохнул, добавил: — Был такой китайский мудрец, Конфуций его звали, вот он сказал однажды: «Очень трудно поймать в тёмной комнате кошку. Особенно если её там нет…»

Поймать в тёмной комнате кошку — это значит доказать, что он убил Ларису. А кошки в комнате вовсе нет… М-да, это он лихо завернул, красиво, надо будет Глебу рассказать, он такие выражения любит.

К слову вспомнилась мне «Чёрная кошка», и от этого я почему-то почувствовал себя неуверенно, тоскливо мне стало как-то. Помолчал я, и Груздев сидел молча, в камере нашей было тихо, и только на первом этаже слышался смех и крепкие удары костяшками о стол — свободная от караула смена забивала «козла». Ввёл он меня всё-таки в сомнение, Груздев, надо будет всё, о чём он толкует, до ногтя проверить. А я, выходит, никак на него повлиять не смог? Сильнее он меня выходит? Это было как-то обидно осознавать.

— Илья Сергеич, всё, про что мы говорили, — это, куда ни кинь, воображение. Ну поскольку мы вообразили, что вы не виноваты. А факты остаются, и для суда их, по моему разумению, будет вполне достаточно, чтобы вас осудить. А какой будет приговор, вы сами знаете, у вас в камере Уголовный кодекс имеется. Так не лучше ли сознаться — ведь у вас наверняка какие-то причины были, ну, не уважительные конечно, а эти… смягчающие, что ли. Суд учтёт и может вам жизнь сохранить…

Груздев вскочил, лицо и шея пошли у него красными пятнами, он закричал:

— Нет! Никогда! Признаться в том, чего не совершал, да ещё в убийстве? Никогда! Как же я жить-то дальше буду, убийцей?.

. Не-ет… Уж если мне суждена эта Голгофа… я взойду на неё… я взойду… Не-ет, мой друг, — сказал он глухо, но очень твёрдо, окончательно: — Раз уж я человеком родился, надо человеком и умереть…

По комнате растеклось, всю её до отказа заполнило тяжёлое наше молчание; каждый думал о своём, а внизу по-прежнему с треском, с хрустом врубали «козла», гомонили, смеялись.