Сны мне не снились, и иногда я об этом остро жалела, а иногда — неистово радовалась. Но, тем не менее, я почему-то начала бояться спать. В изоляторе тютю и рохлю Лизу Миллс, примерную домашнюю девочку, не обижали. А когда попробовали, быстро уяснили, что с сестрой Дэвида Миллса лучше не связываться — благо, содержали там точно таких же условно-виновных темных, как и сама Лиза. Две бешеных драки, изодранные в кровь противницы, обзаведшиеся изрядными проплешинами — и я получила возможность тихо жить в уголке, не опасаясь, что меня во сне придушат."

"Забыть. Забудь об этом, Лиза! Думай о хорошем. Настраивайся на сон.

Здесь мне и вовсе незачем бояться засыпать. Тихая комната — даже уютная по-своему. Тесная, темная — но на одну меня. Без соседок. Хорошо.

Хорошо же, Лиза?

Чистое белье. Запах лаванды. Душ — не температуры окружающей среды, а настолько теплый, насколько тебе хочется, и одной, тебе одной! И можно мыться, сколько угодно, и не спешить!

Но ты все равно спешишь.

Ты отвыкла от свободы (даже такой, условной), и она тебя беспокоит, Лиза.

Ничего, пройдет.

Нужно просто спать и не думать о прошедшем дне.

Вообще не думать о прошлом.

Но сон-черная-яма пугает, и внутренний собеседник не способен ни переубедить, ни отвлечь, и мысли лезут сами.

У Дэвида было прозвище «Скорый Поезд». Заслуженно — он несся к цели по прямой, как по проложенным рельсам, игнорируя какие бы то ни было препятствия, через реку — мост, через гору — туннель. Увлеченный человек, харизматичный мужчина и сильный маг.

В детстве мы не были особо близки — и сошлись внезапно, уже оба будучи почти взрослыми, на почве темной магии. Тогда, когда со мной приключилась первая любовь — острая, сладкая, страстная, взаимная.

Я влюбилась в теорию магии крови. Тогда еще — просто науку, не названную бесчеловечной, не вымаранную со страниц учебников и не запрещенную к изучению и преподаванию.

Я изучала это искусство и наслаждалась открывающейся мне гармонией, безупречной логикой причин и следствий, красотой и лаконичностью построений и связей. Познавала ее — как познают возлюбленного, открыто и доверчиво распростертого передо мной, и болезненно вздрагивала, натыкаясь — словно напарываясь — на ограничивающие эдикты и законодательные вето.

Искусство магии крови было широко, полноводно, и течения его уводили туда, под решетки и пики запретов. Я испытывала почти физическую боль от невозможности проверить свои выкладки, подтвердить или опровергнуть предположения. Практически в ярость впадала — теория магии крови увлекла меня целиком, и я ухнула в эту свою страсть с головой, как в омут.

Мы с Дэвидом могли часами сидеть ночами на кухне, обсуждая и делясь, сопереживая друг другу и друг друга подпитывая.