Собственная немощь неимоверно бесила — в мои годы превратиться в развалину. Но, по правде, я все еще с трудом ходила.

В больничных коридорах было пусто. При нашем появлении охранник встрепенулся, но Руслан кивнул ему, мол, расслабься. В реанимации дежурили два врача и медсестра, не спуская глаз с инкубатора. При нашем появлении, они притихли, словно их и нет. И через секунду я о них забыла. Я доковыляла до инкубатора и заглянула внутрь, где распластанный под кучей трубок, лежал крошечный малыш.

— Это мама… — прошептала я, надеясь, что он меня слышит.

Слово прозвучало странно — из-за внезапных родов я не привыкла к мысли, что ею стала.

Я улыбнулась, глядя сквозь дымку слез и прозрачного пластика.

Может, и к лучшему, если Руслан его спрячет.

Спрячет так, что никто больше не найдет.

Он подошел сзади и обнял меня, целуя в затылок. Мне было так паршиво, что хотелось выть, но стабильно паршиво. То есть хуже не становилось. То ли я достигла дна, то ли уже начала выкарабкиваться, но я мечтала, чтобы с нашим сыном было все хорошо. Я почти начала верить в это.

Ребенок в инкубаторе попытался сжать кулачок.

— Смотри, — прошептала я. — А он боец.

Во мне шевельнулась надежда.

Да, врач очень обтекаемо давала прогнозы и не настраивала на плохое, но я и сама все прочла и понимала. Шансов на то, что ребенок выживет было мало. Но этот слабый жест позволил поверить в благополучный исход. Не счастливый, но хотя бы благополучный."

"К нам все-таки подошла врач, заинтересованная моей реакцией. Проверила показатели и снова скрылась в тени.

— Ты ведь знаешь… — прошептала я, у меня сел голос, потому что об этом мы еще не говорили. Но придется. Придется. — Ведь знаешь, что полностью здоровым он, скорее всего, не будет… У сильно недоношенных развиваются болезни.

По пути я потеряла вопросительную интонация и сейчас себе говорила, чем спрашивала его. Я еще сама не привыкла к этой мысли.

Руслан молчал.

Но думал об этом, я уверена. Не знаю, насколько для него важна его месть — так же как раньше или уже не так. Лично у меня не то что старые цели, свет передо мной померк.

— Я отведу тебя, — сказал он.

Не нужно было говорить об этом при персонале. Не нужно. Я шмыгнула носом, уцепилась за руку Руслана и позволила увести себя в палату.

В палате он не стал включать свет.

Я легла, а Руслан мрачно ходил по палате. Думал о своем. Мне кажется, для него тоже многое изменилось. Очень.

— Ты меня обвиняешь? — спросил он.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Не ври, — в голосе были интонации, которых прежде я не слышала. Очень мрачные, практически гробовые. Атмосфера больницы, этой палаты и его энергетики давили на меня, как надгробная плита. — Это ведь я виноват. Двое детей, оба инвалиды.