– Вы обязательно познакомитесь с ним, он необыкновенно интересный человек, – еще раз отрекомендовала его она.

Пока мы шли по летному полю, садились в самолет и обустраивались в креслах, я не переставал спрашивать себя: зачем Даша летит в Непал и не связано ли это с целью нашей поездки? Если мое предположение так или иначе подтвердится, не следует ли нам все свое внимание сосредоточить на ней, чтобы тем вернее выйти через нее на Богуславского? Но, наверное, так же рассуждали и сотрудники федеральной службы безопасности: они не могли не контролировать Дашу, охотясь за такой крупной добычей, как ее отец.

В итоге я решил ограничиться визуальным наблюдением, ничего не предпринимая по существу.

В салоне самолета я исподволь присматривался к пассажирам, пытаясь определить, кто из них является агентом ФСБ, если таковой действительно между ними присутствовал, и остановил свой выбор на веселом, седовласом, коротко подстриженном мужике лет пятидесяти, громко шутившем по всякому поводу и без повода. Когда в самолет вошел мужчина с зачехленным спиннингом на плече, «агент» сказал:

– Осторожно, не зацепите пулеметом за виселицу!

Вслед за ним в узкий проем, отделяющий площадку перед дверью с трапом от пассажирского салона, ввалилась толстенная баба поперек себя шире.

– О, – оживился мужик, – садись со мной! Я давно с такой не сидел. У меня жена такая же. Видят ее и думают: муж, наверное, амбал. А на меня глядят – жена, видать, миниатюрная...

Бабища вымученно улыбнулась ему в ответ, тяжело отдуваясь, ухнула рядом со мной, придавив меня жирной рукой, и, поколыхавшись, затихла. Дашины переговоры с ней не увенчались успехом: бабища не захотела перебираться к иллюминатору, – легче было мешку с картошкой просочиться через замочную скважину, чем нашей Монсерра Кабалье протиснуться между рядами кресел.

К счастью для меня, полет был не слишком продолжительным; не имея возможности выбраться в проход, чтобы размять ноги, не потревожив при этом соседку, я покорился своей участи. Деликатный Игнатий все это время с интересом разглядывал облака, словно ища на их белоснежно-пушистых склонах следы присутствия ангелов.

– Священническая фелонь, то есть одежда в виде плаща без рукавов, подразумевает крылатость ангелов.

Кстати, Иисус и апостолы носили фелонь, – обмолвился он, и я понял, что в своих предположениях был недалек от истины.

Игнатий переживал полет как разновидность вознесения и испытывал при этом соответствующий душевный подъем, состояние просветленности.

– Да молчит всякая плоть человека... преходят же Сему лики ангельстии, со всяким началом и властию, многоочитии херувими и шестокрылатии серафими, – восторженно произнес он.