— Хороши! — от души похвалил князь, видя рослых кобелей, охраняющих шахты. Псы проводили его налитым кровью взглядом, но после того, как князя дали обнюхать, успокоились и потеряли к нему всякий интерес. Свой, значит, свой.

— Лучшие алаунты на всем свете, государь! — гордо ответил жупан. — Так мне купцы сказывают. Я по твоему слову все делаю. Вяжу собак от разных родителей. А недавно мне отличного кобеля из Нейстрии привезли, здорового, как теленок. Свежую кровь пущу в породу.

— Добро! — кивнул князь. — Сыновья тебе кланяться велели, Горазд. Письмо вот написали. Они в Сиротской Сотне достойно службу несут.

— Письмо! — благоговейно прошептал жупан. — Неужто, сыновья мои осилили эту науку? Вот старухе-то моей радость будет. Сыновья при князе. Дочери за хороших людей замуж вышли, в шелк и золото одеты. Она до сих пор не верит, что это с нами наяву происходит.

— Стража как себя ведет? — неожиданно спросил Самослав. — Тут же золота горы лежат. Не болтают лишнего?

— Болтают, как не болтать, — хмыкнул Горазд. — Я таких сразу из города высылаю, соляные копи сторожить. Есть те, кто мечтает руку в княжье золото запустить. Не понимают, дурни, что с тем золотом они и недели не проживут. Некуда с ним пойти. К лангобардам? К франкам? К ромеям? Смешно! Если уж экзарх Равенны за деньги фриульского герцога зарезал[15], то простой стражник с мешком золота для него и вовсе законная дичь. Нет, княже! Из моих людей дураков нет, а за остальными я слежу.

Они зашли в корчму, что открыл какой-то ушлый десятник, списанный по ранению вчистую. Князь не оставлял увечных воинов, находя каждому работу по силам. Иногда им и ссуду давали на обзаведение. Два десятка столов были заняты, а князь и жупан незаметно сели в закутке, прикрытым от общего шума дощатой перегородкой. Настойка из столичных винокурен добралась и сюда. Ее в опечатанных бочках привозили в эти земли обозом. Князь решил не мучиться с акцизными сборами, и объявил государственную монополию на спиртное. Как оказалось, это было правильным шагом. Тонкий ручеек серебра от оптовой торговли спиртным грозил скоро превратиться в ревущий поток.

Еда была незатейливой и сытной. На столе вмиг появилась тарелка с дымящейся кабанятиной и деревянные кубки. Настойка тут была далеко не та, что владыка делал, ну, так что ж теперь. Григорий был мастером с большой буквы, и его творения повторить пока еще никто не смог.

Хозяин, рослый мужик с изуродованным лицом и повязкой на месте выбитого палицей глаза, стал рядом, ударив кулаком в грудь.

— Десятник Негод, княже! Вторая сотня первой тагмы. Корчмарь я здешний. По ранению в отставку вышел.

— Помню тебя, Негод, — кивнул князь, который часто пользовался этим крайне незатейливым приемом. — Ты со мной на ляхов ходил и бился славно.