— Милая моя… — шепчет она, когда я замолкаю, и приглаживает край платья на коленях, — я… не знаю, что сказать…

Топот ног. Я напрягаюсь, и в гостиную заглядывает сонная пятилетняя малышка в желтой пижаме.

Ее зовут Ива.

Трет глаза, и через минуту уже жмется с объятиями к Лере, которая чмокает ее в макушку.

— Мы сегодня в садик отказались идти, — Лера неловко улыбается.

Ива кивает и настороженно косится на меня:

— А почему тетя грустная?

Я торопливо вытираю слезы. Зря я пришла. Взгляд обеспокоенной Ивы возвращает меня в реальность: проблемы моей семьи не должны касаться других людей.

— Я нарисую картинку тете, — Ива решительно сползает с дивана и, потягиваясь со сладким зевком, шагает прочь. — Скоро вернусь.

Лера провожает ее ласковым материнским взглядом, а затем со слабой улыбкойсмотрит на меня:

— Сейчас тебе картинку для поднятия настроения будут рисовать.

— Да, — подтверждает Ива, — собачку нарисую.

Деловито выходит из гостиной, и мы с Лерой молчим. Сама пришла за помощью, а теперь хочу сбежать.

— Ты поступаешь правильно, — Лера, наконец, нарушает гнетущую тишину.

 — И я понимаю, что тебе сейчас очень больно. И девочку, — она замолкает на несколько секунд и смотрит в сторону,

— очень жаль. Ни отца, ни матери нормальной…

Я делаю глоток теплого чая, в который роняю несколько слезинок.

— Он должен был быть честным, — тоскливо заявляет Лера.

— Он якобы был честным… когда я спала…

— Глядя в глаза, Люб, должен был все сказать, — Лера хмурится. — Я не знаю, как бы все тогда у вас сложилось, но… все было бы иначе. Приняла бы ты его дочь тогда, не приняла… это не имеет значения, но должен был быть честный, пусть и тяжелый разговор.

Мое внимание цепляется за Лерины слова о принятии внебрачной дочери. Они были сказаны с иначе, чем остальные. В них я уловила какую-то мягкую решительность, будто у нее однажды стоял такой выбор.

— Принять или не принять? — переспрашиваю я, крепко сжав в пальцах чашку чая.

— Да, — Лера не отводит взгляда.

В гостиную возвращается Ива. В одной руке — белый лист бумаги, в другом кулачке — цветные карандаши.

Она усаживается возле ног Леры, которая ласково треплет ее за мягкие волосы на макушке:

— Какую собачку будешь рисовать тете Любе?

— Большую и добрую, — отвечает Ива.

На пару секунд прижимается щекой к колену Леры и наклоняется к листку, подхватывая с пола зеленый карандаш. — Большую добрую и зеленую собаку.

Лера поднимает на меня взгляд. О, господи. Ива ей неродная по крови. Моя подруга прожила свою семейную драму, в которой ей пришлось столкнуться с последствиями мужской жестокости и эгоизма.

Я унесу эту тайну с собой в могилу. Никому не скажу даже под пытками.