— Привет! Я не видела тебя за обедом, поэтому подумала, может, ты голоден?

Он не отвечает, но ему это и не нужно. Сколько я ни пыталась вытянуть из него слова за те несколько недель, что мы знакомы, я пришла к горькому осознанию того, что он просто не из разговорчивых.

Хуже того, он переводит игру в молчанку на новый уровень, заставляя вас чувствовать себя меньше, чем грязь на его дизайнерских туфлях.

К сведению, моя гордость ранена. Обычно мне удается подружиться с кем угодно. Я рассказываю им остроумные истории, улыбаюсь, и они влюбляются в меня, просто так.

Единственное исключение — эта стена мышц в шесть футов четыре дюйма.

Но это будет холодный день в аду, прежде чем я сдамся.

Поэтому я роюсь в своей сумке и достаю фиолетовый контейнер — не тот, из которого я ела, — и кладу его ему на колени.

— Я приготовила дополнительный обед, не салат; я знаю, что ты их не любишь. Джер был голоден сегодня утром, так что я приготовила ему креветки, и у нас остались чуть-чуть.

На самом деле все наоборот, и моему брату досталась самая маленькая порция — прости, Джер, — но Крейтону не нужно этого знать.

Он смотрит на контейнер взглядом своего обычного неодобрения. У Крейтона постоянный пустой взгляд, по которому невозможно понять, что он чувствует. Это хуже любой маски и эффективнее любого камуфляжа.

И когда он смотрит на что-то, никогда не знаешь, хочет ли он дотронуться до этого предмета или просто убить его голыми руками.

Мой взгляд останавливается на тех руках, которые беспечно лежат на его коленях. Дело в том, что Крейтон заставил меня открыть новый фетиш — руки.

Или, может быть, он был у меня и раньше, но с его появлением стал более заметным.

У него такие большие руки, длинные пальцы и вены. Множество вен змеятся по тыльной стороне его рук, обещая что-то зловещее."

"Я быстро отвлекаюсь от них, иначе произойдет неловкий случай, когда я начну пускать слюни.

Крейтон все еще смотрит на контейнер, на его лбу прочерчены серьезные морщины, и я думаю, что он откинет его, как откинул мой палец.

Но он этого не делает.

Но и не открывает его.

Просто тупо смотрит на него. Потом он хватает его, эти руки сгибаются на крышке, и начинает вставать.

— Ты мог бы сказать мне, что навестишь меня вчера вечером, и я бы оделась по случаю. Если только... ты не хотел увидеть меня полуголой?

Он останавливается на середине подъема, садится обратно и наклоняет голову в мою сторону. Голубой цвет его глаз неуловимо потемнел и приобрел резкость.

Я не привыкла к такому выражению лица Крейтона. Равнодушие — это самое большее, что я получаю от него, но это?

Как будто он прикидывает, как лучше свернуть мне шею.

Тепло поднимается по моей шее к ушам, и я подавляю страх, который грызет меня изнутри.

Я стараюсь сохранить улыбку.

— Я знаю, что это был ты.