В субботу утром отец позвонил ему и велел явиться домой для объяснений. Сенька приехал, такой же нахохленный, ощетинившийся — чужой, как и накануне. Выяснилось, что он встречается с Юсей уже три месяца, что «репетиторские» деньги тратил на подарки ей, на походы в рестораны и клубы.

— Это воровство! — сказал Олег Арсеньевич. — Чистой воды обман и воровство! Ты врал нам и крал наши деньги!

— Считайте как хотите, — насупился Сенька.

— А чего ты ждал? — взорвался Олег Арсеньевич. — Что будешь воровать, бражничать, первую попавшуюся подзаборную шлюху приведешь к нам в дом…

— Папа, не смей так говорить про Юсю! — вскочил Сенька.

— Я не смей? Щенок!

Взбешенные, они стояли друг против друга, сжимали кулаки, точно готовы были пустить их в ход.

— Немедленно прекратите! Оба! — воскликнула Полина Сергеевна. — Вы сошли с ума! Сядьте и успокойтесь!

Она воскликнула с нужной интонацией тревоги, страха и негодования, проговорила нужные слова, хотя ее не покидало ощущение раздвоенности. Она как будто пребывала в состоянии клинической смерти, при которой душа вылетает из тела и наблюдает за происходящим со стороны.

— Или ты выбросишь блажь из головы, — ткнул Олег Арсеньевич в сына пальцем, — или убирайся на все четыре стороны! Жених сопливый!

— Я выбираю четыре стороны.

— Пошел вон! — заорал отец.

— Пошел так пошел, — ответил сын.

Когда за Сенькой закрылась дверь, Полина Сергеевна попеняла мужу:

— Так нельзя, Олег!

— А как нужно?

— Не знаю. Но мы не должны выгонять сына, когда ему тяжело…

— Тяжело!!! Ты видела эту физиономию? Ему тяжело? Да он плевал на нас, у него теперь вместо мозгов мошонка работает, член свербит. У всех свербело и свербит, но не каждый позволяет себя использовать, как последнюю тряпку. Он что, один такой весь из себя, у кого женилка выросла? Рохля, тютя, олух, слабак…

Олег Арсеньевич разошелся: клеймил сына, обзывал последними словами, — остановился, только когда увидел, что жене плохо.

— Не в коня корм, — проговорил, сбавляя пыл, Олег Арсеньевич. — Полинька, что с тобой?

Тело-оболочка, оставшееся на земле, оказывается, умело страдать физически. Каждое слово, гневная и жестокая характеристика сына ранила сердце Полины Сергеевны, превращая его в кровавое месиво. «Не в коня корм» — значило для Полины верх жестокости и несправедливости."

"Она была лучшей студенткой на курсе, имела полное право продолжить обучение в аспирантуре, защитить кандидатскую диссертацию, сделать научную карьеру. Но на вступительных экзаменах в аспирантуру ее завалили — цинично, подло и оскорбительно. Высвобождали место дочке одного из проректоров.