Шарик хрустнул, распался на несколько кусков, которые граф старательно растер едва ли не в порошок подошвой башмака.

— Так, право же, будет лучше, — сказал он без выражения, выпрямляясь во весь рост. — Очень уж опасная игрушка.

Барон издал изумленный возглас, и все повернулись в ту сторону. Огромный глиняный истукан на глазах менял форму и очертания, он словно бы истаивал, рассыпаясь грудой серой пыли, растекавшейся во все стороны тяжелыми ручейками наподобие ртути. Прошло совсем немного времени, и он превратился в продолговатую груду, уже не имевшую ничего общего с подобием человеческой фигуры.

Пушкин усмехнулся через силу:

— Какое доказательство погибло…

— А разве мы собираемся что-то доказывать окружающим? — неимоверно уставшим голосом сказал граф. — У нас другие задачи: чтобы всего вот этого, — он небрежно указал на груду серой пыли, — стало как можно меньше… Я поздравляю вас, господа. Чудище исчезло, а мы все трое все еще живы.

— А это потому, что мы везучие, — ухмыльнулся барон.

Глава IX

КАРЛОВ МОСТ НА ЗАКАТЕ

Закат, как всегда случается, разделил мир пополам. По одну сторону протянулись над рекой длинные тени моста и статуй, касавшиеся стен старинных домов, — и эти дома, ярко освещенные совсем низко опустившимся солнцем, казались невероятно красивее, чище, романтичнее, чем в реальной жизни.

По другую сторону, собственно, ничего и не имелось — та половина мира словно бы исчезла в пламени, превратилась в пустое пространство, сплошь заполненное резавшим глаза тускло-золотым сиянием.

Барон, нетерпеливо прохаживаясь на их всегдашнем месте встреч, под статуей рыцаря в доспехах, выдернул из жилетного кармана часы и щелкнул крышкой.

Сказал уныло:

— Опаздывает. На добрых четверть часа.

— Будем надеяться, что это-то как раз и есть хорошая новость, — сказал Пушкин терпеливо. — Что-то ему удалось узнать…

— Вашими молитвами… — с сомнением пожав плечами, отозвался барон. — Знаете, Александр, что меня больше всего бесит? У нас постоянно, как песок сквозь пальцы, ускальзывают люди, тайны, разгадки. Совершенно некого взять за глотку, легонечко притиснуть к стене и рявкнуть: «Говори, собака!»

— Алоизиус, — сказал Пушкин. — Вы до сих пор имели дело исключительно с одиночками, верно? Оборотень в лесах глухой провинции, деревенский колдун, ведьма, притаившаяся под личиной мирной владелицы кондитерской в крохотном городишке…

— Ну да.

А у вас что, было иначе?

— Да нет, все совершенно точно так же. Просто… У нас сейчас совершенно другой оборот дела, Алоизиус. Мы впервые столкнулись не с одиночками, а с тем самым тайным обществом, о котором прежде ходили лишь смутные упоминания. Нечто чертовски древнее и, надо полагать, хитроумное, сильное, изворотливое.