И знаменитейший драматург Бомарше… Ничего нового, как видите. Ничего нового под этим солнцем, в полном соответствии с Екклезиастом… — Он отложил сигару на край блюдечка, пронзительно-синие глаза были холодными как лед. — Отвлечемся от моей скромной персоны, поговорим лучше о вас. Ведь вы — убили, Степан Николаевич? Двух человек вы убили в Петербурге. Я хотел бы услышать от вас подтверждение этой печальной истины, иначе, простите, не получится душевного разговора…

— Убил, — сказал Ключарев, что удивительно, даже с какой-то глупой бравадой. — Взял грех на душу, Александр Сергеевич, чего уж тут… — Его глаза горели лихорадочным блеском.

 — Но великодушно обратите внимание на обстоятельства, убил не корысти ради, не из низменных, вульгарных стремлений вроде неоплаченного карточного долга или жажды обладать дорогими красавицами…

— Действительно, — сказал Пушкин задумчиво. — Насколько я знаю, ваше имя никогда не связывали с доступными красавицами, да и в карты вы не играли, ни один человек не мог похвастать, что видел, как вы понтировали…"

"— Вот видите, вы понимаете! Это, если хотите, Александр Сергеевич, вопрос высшего философского плана-с! Что ценнее для человечества — два совершенно никчемных старых бездельника, какими были мои дражайшие родственники, или возможность с помощью их немалых средств продвинуться далее по пути познания? Зажились, простите великодушно, не было никакого терпения ждать! Книги по тем областям знания, коим я посвятил всю жизнь, дороги несказанно — а ведь существуют еще рукописи-уникумы, не забывайте, и порой, чтобы сделать очередной шаг, нужно рассыпать золото горстями… Самые благородные побуждения мною двигали, не улыбайтесь!

— Господь с вами, я совершенно серьезен, — сказал Пушкин отрешенно.

 — Совершенно…

— Вы ведь спасете меня, правда? Поможете выбраться из этой ловушки? Нас связывает так много…

— В самом деле? Сдается мне, связывало нас только то, что мы оба имели жительство в Санкт-Петербурге… — сказал Пушкин все с тем же отрешенным лицом. — И убедительно прошу вас перестать видеть во мне известного вам по Петербургу поэта. Поэзия — это нечто, присущее изначально душе… но, кроме этого, есть еще и обязанности по службе.

Прекрасно вам известной. Хорошо. Я постараюсь выручить вас из нынешнего вашего положения. Не по доброте душевной, а для того, чтобы вернуть вас в Петербург…

— Я понимаю, понимаю! Что делать, в моем положении не до капризов…

Судя по тому, как он и сейчас, средь бела дня, то и дело шарил испуганным взглядом по стенам и потолку, он был искренен.

— Я видел вашу библиотеку после вашего… отъезда, — сказал Пушкин.

— Значит, вы понимаете, ради чего все делалось! Бог ты мой! — вырвалось у него форменным стоном.