– Стажёр, вон, молодой и горячий, он чуть фарш замороженный не расковырял, холодильник на запчасти едва не разобрал. А на руки никто и не смотрел.

– Ты что, сдурел, Пономаренко? Он же мне паспорт показывал, я его руки видел. Все в красных рубцах – наколки срезал. А перстня никакого не было!

– Да я не говорю, что был. Просто померекалось вдруг…

– Трах-тарарах! – выругался начальник УР. – А ты сам куда смотрел?

– Смотрел, куда положено, товарищ подполковник. – Пономаренко помолчал. – Да не было у него ничего на пальце, это я так сказал.

– Ясен пень, не было! – прогремел Хромов.

 – Мазур, ты ведь его обыскивал, ну? Скажи!

– Татухи у него сведенные на руках, шрамы – видел, – сказал Мазур.

– А перстень?

Оперативник замешкался с ответом.

Хромов подождал, повернулся.

– Что молчишь?

– Вспоминаю. Там как бы след такой… Татуха в виде перстня, как у блатных принято.

– Ты ведь сказал только про шрамы! – перебил Хромов.

– И шрамы тоже. Не разобрать, короче. А может, он марганцовкой выводил…

Мазур задумался.

– Рисунок как бы… расплывчатый такой, типа старого выцветшего штемпеля на конверте.

 – Он закашлялся, встрепенулся, полез в карман за папиросой. – Да о чем базар? Татуха и татуха. Не было там никакого перстня.

– Конечно, не было, – подтвердил Пономаренко.

– Точно? – хмуро вопросил Хромов.

– Нет, ну, товарищ подполковник!.. – От избытка чувств лейтенант развел руками, на секунду выпустив руль. – За кого вы нас принимаете!

– Я тебе покажу «за кого»! – успокаиваясь, пригрозил Хромов.

Лобов попытался вспомнить руки Студента. Прикрыл глаза, включил зрительную память, сосредоточился. Рукава белоснежной нейлоновой рубашки закатаны по локоть.

Руки сложены на груди. Он не прятал их ни в карманы, ни за спину. Всё время на виду. Крепкие, мускулистые плечи. Набитые костяшки пальцев – видно, когда-то приходилось много драться. Шрамы – да. Шрамы присутствуют. Вроде бы только шрамы…

Нет. Перстня Лобов не увидел или не вспомнил.

Машина заехала в дорожный «карман» и остановилась. Рядом торчал козырек автобусной остановки, на фанерной вывеске написано «ст. Северное кладбище».

– Приехали! – доложил Пономаренко и первый выскочил наружу.

Начинались ранние сумерки. Город остался позади – в той стороне алмазами переливались первые электрические огни. А здесь голые тополя вдоль дороги, похожие на плесень островки грязного снега, которого прочти не осталось в городской черте. Дальше – слегка заснеженное поле, с которого задувал резкий ветер.

– Куда мы приехали? – спросил Рутков.

– К Матросу, – сказал Хромов и плотнее запахнул пальто. – Пошли.

* * *Рутков, когда недоволен, больше молчит, чем ругается. Вообще не издает никаких звуков.