Да, в местах не столь отдаленных, там, где прошло мое детство, а отрочество и юность безвозвратно канули в Лету… Короче говоря, на ра-йо-не, — в гопницкой манере растягиваю последнее слово, с наслаждением наблюдая, как сутенера передергивает, и не противлюсь искушению повторить: — Так вот, у нас на ра-йо-не даже за выброшенный в урну мусор можно было прослыть вшивым интеллигентом. Но теперь вы меня облагородили, подарили новый мир и…

Андрей присаживается на соседний стул, резко пресекает поток спонтанного красноречия коротким:

— Хватит.

— Хорошо, только не нервничайте, — не собираюсь отступать.

— Давайте снова пробежимся по моей фальшивой биографии, потом повторим вилки с ложками, отточим навыки для основных стоек в свете… прямо как на выставке собак, да? Принять стойку, кому говорю!

— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — устало произносит Андрей, смахивает пот со лба и приставляет револьвер к своему виску.

Ладно, перегнула. Хотя хотелось бы. Почему хоть одна моя мечта не может исполниться нормально?! Все еще ненавижу сутенера-зануду, поскольку ни на миг не сомневаюсь в организованной им подставе.

— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — он строго грозит пальчиком и устало вздыхает: — Вы не сознаете ответственность в полной мере, несмотря на все мои замечания.

О, да. Если кратко резюмировать все напетые им ужасы, торжество по случаю дня рождения фон Вейганда было утренником в детском саду, где все сплошь зайчики и снежинки. А Рождественский бал-маскарад в замке Руж — судный день, прием у Воланда, не иначе.

— Поняла, — лениво отмахиваюсь. — Билдербергская конференция отдыхает, все гораздо секретнее, серьезнее и важнее.

В глазах Андрея мелькает странная тень, которую легко заметить, но трудно классифицировать правильно. Впрочем, не придаю этому особого значения, спокойно следую дальше:

— Было бы совсем неплохо увидеть мой маскарадный костюм или хотя бы узнать, в роли кого выступаю. Или все настолько страшно, что нельзя показать раньше времени? Еще было бы неплохо поплясать с господином бароном для тренировки. Мне же танцевать именно с ним, не с инструктором. Опозоримся — как пить дать. Ни разу не вальсировали вместе. Надо пристреляться, почувствовать партнера, настроиться с ним на единый ритм.

Тут осекаюсь, ведь мысли уносятся далеко от вальса, и гнетущая тяжесть в груди слегка отпускает, перебивается тягучим возбуждением.

Почему даже на расстоянии фон Вейганд умудряется превращать меня в озабоченную нимфоманку? Его вина целиком и полностью. Да, да, да! Здесь не обнаружится ни капли моей ответственности.

— Вам известно что-либо о человеке по имени Кристофер Дитц? — спрашивает сутенер.

Напрягаю мозг, однако бедняга отказывается сотрудничать.