Элеонора Бринтон, бывшая жительница Земли, некогда богатая, высокомерная и избалованная девушка с нью-йоркской Парк-авеню, зябко кутаясь под грубым плащом воина, лежала на вершине поросшего травой холма и сладострастно прижималась щекой к плечу горианского разбойника – своего повелителя и полновластного хозяина.

Я приподняла голову и заглянула в глаза Раску. Он ответил мне долгим, внимательным взглядом.

– Как получилось, что я так привязался к тебе? – задумчиво сказал он.

– Я люблю вас, хозяин, – прошептала я. – Люблю!

– А я тебя презираю, – ответил он.

Я рассмеялась; слезы снова навернулись мне на глаза.

– И тем не менее, – продолжал он, – с тех пор как я впервые увидел тебя в невольничьей клетке в Ко-ро-ба, я не мог тебя забыть. Меня неотступно преследовало желание ощутить тебя в своих объятиях.

– Я – ваша, хозяин, – пробормотала я. – Я полностью принадлежу вам. Полностью и безоговорочно. Я – ваша рабыня. Ваша беспомощная, во всем подвластная рабыня!

– Как только я тебя увидел, сразу понял, что ты никогда не сможешь стать обычной рабыней, – возразил мне Раск.

Я плотнее прижалась к его плечу и обвила рукою широкую грудь.

Он казался чем-то озадаченным, даже обеспокоенным. Он приподнялся на локте и нежным движением убрал волосы с моего лица.

– Неужели это возможно, – с удивлением произнес он, – чтобы я, Раск из Трева, мог привязаться к простой рабыне?

– Я люблю вас, хозяин! – воскликнула я, потянувшись к нему. – Люблю больше всего на свете!

Он не дал мне прикоснуться губами к своим губам; он отстранился и, улыбаясь, посмотрел на меня сверху вниз.

– Не будет ли тебе любопытно узнать, почему я никогда не позволял тебе прислуживать мужчинам, как это делали остальные девушки? – спросил Раск.

– Очень любопытно, – с ответной улыбкой призналась я.

– Я берег тебя для себя, – признался он. Я рассмеялась.

– Я старался держаться вдали от тебя как можно дольше. Но когда увидел, как ты танцуешь, я не сдержался.

Слезы снова потекли у меня по щекам. Я прижалась к нему губами.

Внезапно его руки легли мне на плечи и отстранили меня.

– Твой танец выражал такую дерзость, такую гордость и презрительное высокомерие, что я не мог оставить это без ответа.

Я подняла на него смеющиеся глаза.

– Во мне больше не осталось ни дерзости, ни высокомерия, хозяин, – прошептала я. – Во мне не осталось даже гордости, не говоря уже о презрении. – Я снова потянулась к нему губами.

– Что же наполняет тебя теперь? – поинтересовался он.

– Теперь, – ответила я, – меня наполняет только глубокая покорность моему повелителю. Покорность и осознание моей глубокой, всецелой принадлежности ему, моему хозяину.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

Я тоже рассмеялась.