– Какое заклинание она тебе велела повторить?

Эдди нахмурился.

– Ин… медио стант. Это вообще заклинание?

– Насколько мне известно, нет. – Джеки сочувственно взглянула на Эдди. Дампир даже не пошевелился. – Но между прочим, это латынь – язык, который используется во множестве заклинаний.

– Но что оно означает? – спросила Джилл. Я все еще сидел, прижавшись к ней, но уже проводил сравнительный анализ ближайших баров. В центре заведения лучше, но там я запросто мог наткнуться на приятелей по Карлтону. Хочу ли я побыть один или нет?"

"– «Медио» – это «середина», – пояснила Джеки. – «Стант» – глагол в будущем времени. Один из переводов – «держаться». Или есть другой вариант – «выстоять». Вместе получается примерно «середина удержится».

Я вскинул голову.

– Погодите, – хрипло прошептал я. – Середина выдержит!

Последние слова Сидни. Обращенные не к Эдди, а ко мне.

Последние остатки самообладания рухнули, и я встал. Джилл коснулась моей руки.

– Адриан…

– Я свяжусь с вами позже.

Я зашагал к двери, притормозив лишь для того, чтобы подобрать Прыгуна и сунуть его в карман пиджака.

Середина выдержит.

«Это правда, Сидни? – мысленно спросил я. – Ведь я разваливаюсь на части?»

– Куда ты? – поинтересовался Эдди.

– Прочь, – заявил я. – План бегства номер восемьдесят два: затаиться в таком месте, где я смогу ничего не чувствовать.

Эдди обеспокоенно переглянулся с Джилл и опять обратился ко мне:

– Когда ты вернешься?

Я покачал головой.

– Неважно.

Глава двадцать четвертая

Сидни

В конечном итоге меня разбудил холод. Я то проваливалась в черное, лишенное снов забытье, то выплывала из него. Все было как в тумане. Понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как я сидела в машине со своими родственниками. Судя по сухости во рту и сумеречному состоянию сознания, меня накачали наркотиками. Но, очевидно, меня, наконец, оставили в покое, чтобы я очнулась.

Я лежала на шероховатом бетонном полу, неприятные ощущения усиливала сырость. Мороз пробрал меня до костей. Я неуклюже села и обхватила себя руками в жалкой попытке сберечь хоть немного тепла. В сырой камере было градусов десять, не больше. Кроме того, я была совершенно голой, что, конечно, не улучшало моего состояния.

Еще в помещении царил непроглядный мрак. Мне и раньше случалось бывать в темноте, но эта оказалась абсолютно непроницаемой. Здесь не имелось ни малейшего проблеска света, за который мог бы зацепиться взгляд. Тьма была почти ощутимой, тяжелой и удушливой. Мне приходилось полагаться на другие чувства, чтобы составить какое-то представление об окружающей обстановке, и, судя по зловещей тишине, слух мне тоже ничем не мог помочь.

У меня застучали зубы.