Долго целовал меня у двери, выложил на тумбочку свой сотовый, сказав, что там есть номера всех орионовцев, и ушел, даже не пройдя в глубь квартиры. Оставшись вдвоем с сыном, я уже не могла держаться и спряталась в ванной, где поревела, зажимая себе рот и душа рыдания. Что же происходит? Явно же нечто настолько плохое, что Миша решил озаботиться переоформлением квартиры на меня. И это же просто ужас.

Во что же они ввязываются? Я металась в четырех стенах до вечера, не решаясь позвонить Роксане или Кате. Вряд ли им сейчас намного легче, чтобы еще и отвлекаться на успокоение для меня.

Двое суток тянулись адски долго, и все же не выдержала, начав набирать Камнева, Боева, Шаповалова. Сначала все были вне зоны. Но ранним утром мне перезвонили с незнакомого номера, и это был сам Миша. Только услышав его голос, я буквально развалилась. Рыдала, давясь слезами, пока он бормотал что-то успокаивающее.

– Лен-Лен, тш-ш-ш-ш… маленькая моя, все уже почти в порядке! – вливался его голос в мое сознание. – Все уже почти позади. Все самое плохое. Мы тут по лесам шарим. Ищем, Лен. Я в порядке. У тебя все хорошо? Мне приехать?

– Да, то есть… нет, не надо.

– Хорошо-хорошо, маленькая. Примчусь как есть: грязный, вонючий, небритый. Сразу к тебе.

– Любой. Только возвращайся, Миш. Я люблю тебя. Люблю. – Я не лгала ни словом. Это сверху истерика. В душе-то у меня полная ясность. Давно. Едва ли не самого начала.

– Лен… Что ж делаешь ты, маленькая… Я же глаза твои видеть хочу. Когда сам скажу. Люблю сил нет.

– Вот вернешься, скажешь и посмотришь, – утерла я слезы, стараясь взять себя в руки.

– Вернусь. Жди.

– Ма? – Федька пришел на кухню из зала и с тревогой уставился на меня. – Что, мам? Дядя Миша обидел тебя?

– Нет, воробушек, – я метнулась к нему, обнимая так крепко, что напугала, наверное. – Дядя Миша самый лучший. И он скоро вернется, и я плачу от радости."

"– Непонятно у вас, у взрослых, все, – пробурчал сын, терпеливо вытерпев мои нервные тисканья, и тут же мы оба вздрогнули, когда раздалась долгая настойчивая трель звонка и одновременно кто-то еще и затарабанил в дверь.

– Федь, марш в спальню и сиди там тихо! – сжав в руке телефон, я на цыпочках подбежала к двери и посмотрела в глазок.

Сначала не было видно ничего, будто снаружи его нарочно прикрыли, а потом я услышала знакомый женский голос:

– Открывай, Корнилов! Домой хочу!

Я рывком распахнула дверь и увидела Лизу и какого-то парня, нависающего над ней. Оба изможденные, оборванные, в синяках, ранах, царапинах, явно едва на ногах стоят.

– Лиза! – Я бросилась к ней, обхватив бледное лицо, и, не сдержавшись, расцеловала, поглаживая по запутанным, полным листьев и мусора волосам.