Инна смотрела в свою чашку, только время от времени искоса поглядывала на хозяйку.

— Я завтра улетаю, — вдруг объявила Любовь Ивановна, — я должна все отдать вам сегодня.

Инна опешила.

— Куда… улетаете?

— Куда — не спрашивают, — поправила вдова. — Примета плохая. Спрашивают — далеко ли.

— Вы… далеко?

— С Катей. В Петербург. Утренним рейсом. Что же вы не пьете? Остынет.

Инна быстро хлебнула. Кофе был слабый, невкусный.

— Я должна все отдать вам сейчас. Где же это… — Любовь Ивановна взялась за лоб. — Да, я забыла… Нет, я не могла забыть.

И она быстро вышла из кухни, пропала за темным поворотом коридора, словно не было ее.

Инна перевела дыхание, вытерла о юбку повлажневшую ладонь и огляделась. Все в этой кухне носило отпечаток запустения. Инна провела рукой по стенке серванта, посмотрела и поморщилась.

Нет, пожалуй, не запустения, решила она. Казалось, весь этот дом некоторое время пробыл под водой, и следы высохшего ила так и остались на мебели и стенах.

Батарея пустых бутылок у стены — длинногорлых, зеленых, с замысловатыми наклейками вперемешку с местной «паленой» водкой.

Очевидно, незамысловатые денег хватало не всегда, хоть и губернаторский сын. Или терпения не было искать. На полках разномастные стаканы — пластмассовые, граненые и фужеры на ножках, остатки былой роскоши. Щербатая раковина, кран замотан темной тряпкой — течет, наверное. А кухонный гарнитур — итальянский, натурального дерева, добротно и любовно сработанный."

"Горькое горе, наказание за грехи. И ведь не денешься никуда, не избавишься, не забудешь ни на минуту — твой крест.

До самой смерти нести, ни на чьи плечи не переложить, не освободиться, не начать сначала, не переделать — этот сын никуда не годится, будем делать нового!

У Инны Селиверстовой не было детей — так уж получилось, и уже почти не осталось надежды, что появятся. Откуда они возьмутся, когда у бывшего любимого мужа «новая счастливая семейная жизнь» и именно в этой новой жизни у него и будут дети, дачи, собаки, отпуск на теплом море; у нее, Инны, теперь только одна забота — доказать всем, что ей все равно!

Я докажу вам, что мне все равно, пела Клавдия Ивановна Шульженко пятьдесят лет назад.

Инна привстала со стула и взглянула в окно. Ей хотелось увидеть Осипа и свою машину, потому что неуютно ей на этой кухне, потому что она чувствовала губернаторское наказание за грехи, как свое собственное, а она-то ни в чем не виновата! Окно выходило на другую сторону, за дом, и машины не было видно.

Что это Любовь Ивановна пропала!..