— Осип Савельич!

— А?

— Осип Савельич, ты где?

— Тут. А что?

«Кулак и белобандит» показался на пороге кухни. Вид вопросительный, в руках газета — белоярский «Московский комсомолец».

Инна вздохнула.

Вот интересно, если белоярский, то почему «Московский»?

— Если хочешь, наливай себе чай.

— Налью, — решил Осип и бочком, хотя кухня была просторной и огромной, протиснулся к столу.

— Ушла?

— Ушла.

— Откуда взялась? — задумчиво спросила Инна сама у себя. — Новая какая-то!

— Они в хозяйственном управлении небось каждый день новые.

— Да ладно тебе, Осип Савельич! Я же не маленькая! В хозяйственном управлении штат по тридцать лет не меняется! Они за свои места до смерти боятся, им и платят хорошо, и вообще…

— Ну да, — задумчиво согласился Осип.

 — Только все равно зря ты всполошилась, Инна Васильевна. Что там, горничная новая!.. Тебе-то что? Она птица не твоего полету.

Осип очень гордился Инниным «полетом» и ревностно следил, кто ей подходит, а кто нет.

— Метет-то как! Разгулялся Енисеюшка под вечер. Завтра небось аэропорт закроют, и все начальство тут застрянет. Переполоху наделают. А, Инна Васильевна?

Инна вдруг стремительно поднялась и поставила кружку на край стола.

Метет, это точно. Ветер снаружи словно когтями скребет по камням, и встопорщенные крахмальные занавески на окне чуть подрагивают — не от сквозняка, а от напора.

— Ты что?

Инна отмахнулась от него.

Она вышла из машины, поднялась на крыльцо, открыла дверь — со второй попытки — и вошла. Кинула в кресло шубу, стащила сапоги и пошла на кухню ставить чайник. Только на кухне она услышала, что в доме кто-то есть — горничная Наташа за раздвижными дверями кабинета, которые Инна никогда не закрывала.

Эта самая горничная так перепугала ее потому, что до той секунды, как Инна услышала шевеление и поняла, что это не Осип, она даже не подозревала, что в доме кто-то есть! А должна была бы — горничная наверняка не пришла в платье и шлепанцах! Наверняка у нее есть шуба или пальто, и еще сапоги, платок или шарф, или что так еще!.. Ни пальто, ни шарфа не было на вешалке, когда Инна вошла в дом и кинула в кресло свою шубу.

Там вообще ничего не было, кроме старой-престарой дубленки, в которой она иногда ходила на обрыв, к Енисею. Все остальные свои шубы — по одной на каждый день, как грезилось бедолаге Гарику Брюстеру и его высокоинтеллектуальным коллегам — она держала на втором этаже, в крохотной «гардеробной».

«Гардеробную» по ее просьбе соорудил местный столяр — пришел и отгородил фанерной перегородкой угол. Набил полки, повесил крючки, провел свет. С момента появления «гардеробной» Инна никогда не оставляла одежду внизу, да и Аделаида Петровна — та самая, что сегодня оказалась «выходной», — свое дело знала.

Инна зачем-то побежала в прихожую.