Деньги за состав ему вернуть отказались.

В первой же алхимической лавке по пути ему указали мастера, по привязанной к бутыли бумажке. И конечно, мастер Хо выбрал самую дешевую лавку из всех и самого скаредного алхимика."

"– Нет, нет, – сразу замахали на него руками. – Деньги не возвращаю, я вчера сразу говорил вашему мастеру – такой состав никто не заказывает, потом не сбыть – где это видано, чтобы краски укреплять, чтоб не горели и не смывались… краски по ткани сразу особые идут, отличный состав – у него есть, если юный ученик желает…

Юный ученик не желал.

Коста вообще не успел сначала вставить ни слова, и только когда алхимик убедился, что он не хочет требовать деньги обратно, пояснил, как использовать – четыре капли на большой котел, полоскать, сушить и вещи, как новые.

Ужин Коста старательно умял, а потом зажег ещё пару свечей, расстелил пергаменты на столе и начал – рисовать.

Рисовать всё, что запомнил этим вечером. Каждую деталь: холодную улыбку торговца, угол мерных весов на кухне, ширмы, рассыпанные по столу соцветия, оттиск на холщевых мешочках, морщины на лице алхимика…

Наблюдать. Созерцать.

Впитывать и никогда не вмешиваться – так говорил Мастер. Писарей не замечают, писари меньше, чем никто, но это вовсе не значит, что ничего не должен замечать писарь.

У закрытой двери мастера Коста простоял с поднятым вверх кулаком пару мгновений, сжимая в другой руке листки, на которых ещё не до конца просохла тушь.

И – опустил, так и не постучав.

“Вопрос уже решен, щенок! Я сказал, всё уже решено!”

* * *Утром в день шестого спуска Коста поднялся затемно, так рано, что на небе ещё были видны последние звезды. Натянул в темноте штаны, ханьфу и прокрался вниз.

Когда он вернется днем – отряд уже уйдет. Разорвать контракт имеет право каждый вольнонанятый – а он просто хочет жить. Жить, а не остаться внизу, как Тео.

Коста гадал, сколько в этот раз продлится молчание. Они могли не разговаривать день, декаду или две, если мастер бушевал особенно сильно. Он вздрогнул, вспомнив последний уровень, и то, что осталось от весельчака Тео.

Нет, не пойду. Даже, если будет молчать несколько декад.

Сегодня опять идти вниз, и опять темно, сырость, переходы, страх, и опять будут дрожать пальцы.

Не пойду.

В животе бурчало, мороз кусал щеки, в окнах пекарни на нижнем ярусе уже горел свет, и Коста обогнул флигель в надежде перехватить горячий чай и лепешку.

– Ой, мистер, завтрака ещё нет, – всплеснула руками девочка. У суровой вдовы, правящей хлебной лавкой железной рукой – было две дочери, старшую из которых она нещадно гоняла. Коста не раз и не два видел, как та ревет на кухне над тестом, когда забирал подносы. – Вы рано… сейчас поспеет… – в котелке над огнем ароматно булькала каша.