Не вспыхнул, не загорелся, не дал понять, что чувствует в Катажине часть иного, нездешнего мира…

Она продержала руку под куполом минуты три, но это время показалась Форасу вечностью. Он подошел к жене и, взяв ее за талию, повел, увлекая из этого неприятного места.

Их никто не удерживал…

— Приносим свои извинения, Ваша Светлость, герцогиня Данталион, — проговорил Астарот, когда они уже почти скрылись за поворотом коридора. — Но мы должны были проверить…

— Что вы, это ваш долг, — Катажина присела в вежливом реверансе. — Я все понимаю.

Потрясающая девушка!

Дальнейшее было как в каком-то сне. Впервые на памяти Фораса.

Он чувствовал опьянение и какую-то странную дрожь. И выпитый бокал ягати был тут совершенно не причем.

Его дворец был в эту ночь абсолютно пуст от слуг. Только свечи горели и благоухали гирлянды белых роз сорта аваланж, которыми он был убран сверху до низу.

Ранней зимой аваланж были в дефиците, но Форас не поскупился и отдал за них тройную цену.

Все лишь для нее. Для нее одной.

Кажется, после событий этого дня Катажина с трудом держалась на ногах. На парковой дорожке она запнулась о шлейф своего платья и точно грохнулась бы, если б он ее не придержал.

Вспомнив старинные традиции, Форас ухватил ее за талию и поднял на руки. Девушка слабо отнекивалась, но положила тонкую руку в перчатке на его плечо.

Неужели она не понимала, что даже в своем пышном свадебном наряде, шлейф которого занимал всю карету целиком, она все равно была для него не тяжелее пушинки?

Шлейф. Этот пышный шлейф волочился по парадной лестнице, когда он нес ее на второй этаж.

В спальню. В свою личную спальню, куда не допускалась ни одна из его подружек.

Но она…

И вот она, наконец-то здесь… Совсем как в его мечтах.

Непослушными пальцами Форас расстегивал обтянутые атласом пуговицы и не верил себе.

После всего, что произошло сегодня. После заявления ее идиотки-тети, из-за которого Катажина, можно сказать, висела на волоске.

Теткой надо будет заняться. Арестовать ее и обыскать дом. Казнить не надо. Но пусть посидит в тюрьме пару лет за то, что посмела тявкнуть на его драгоценную жену.

Под свадебным платьем у Катажины тончайшая кружевная сорочка, которая не скрывает изгибов ее совершенного тела.

Форас отстраняется, чтобы прошептать:

— Как же ты прекрасна…

И обнять ее вновь — так порывисто, что она порывисто выдыхает, уронив бессильные руки на его плечи.

Это небыль. Это сон.

Только во сне он усаживал ее к себе на колени и целовал — не тем церемонным поцелуем около свадебного алтаря, а так порывисто и страстно, как того хотел. И она отвечала с той самой страстью, о которой ему мечталось, нежная и трепетная в его сильных руках.

— Форас… — прошептала девушка, когда он уложил ее на простыни.