Единственным, кто не писывался в общую неспешную картину, был Митчелл, как заведенный носившийся туда-обратно вдоль всей колонны на вороном жеребце-трехлетке. Майлз углядел его на частной конюшне Питермарнцбурга и купил не торгуясь. Надо сказать, что и сами хозяева, стремясь поскорее избавиться от строптивого красавца, цену особо не заламывали. Причина их альтруизма стала ясна практически сразу. Насколько конь был красив, настолько же упрям, претенциозен и коварен. Седла не признавал принципиально, уздечку и удила почитал издевательством, а наездника на собственной спине и вовсе кровным оскорблением. Тем более такого хлюпика, как Митчелл. То, что внешность обманчива и старый служака не зря получал свое жалованье в Седьмой Кавалерии САСШ, жеребец понял достаточно быстро, ощутив значение поговорки «скала со скалой столкнулась» на собственной шкуре. Обоюдные мучения вылились в заключение перемирия между конем и всадником, более походящего на вооруженный до зубов нейтралитет. Трехлетка пытался скинуть Майлза при первой же возможности, а тот, не жалея кулаков и вожжей, всерьез задумывался о приобретении плети.

Убедившись, что все в порядке и в его вмешательстве необходимости нет, Фрэнк направил лошадь к Дальмонту.

Завидев подругу, лейтенантская каурая радостно всхрапнула и тут же принялась жаловаться бёрнхемовской кобыле на человеческую скупость и бессердечие. Командирская лошадка согласно кивала головой и возмущенно ржала, но на всякий случай изредка и с опаской косилась на хозяина."

"Лейтенант, неумело чертыхаясь на клуб пыли, чуть не накрывший кляссер, склонился над книжицей, словно заботливая мать над ребенком, и на появление попутчика никак не отреагировал. Фрэнк, некоторое время понаблюдав за мучениями друга, громко откашлялся. Реакции не последовало. Бёрнхем, раздумывая над дилеммой, сможет ли он привлечь внимание, если выстрелит над ухом лейтенанта, озадаченно почесал затылок. Не решившись на столь кардинальные меры, он просто хлопнул Генри по плечу. Немного погодя — еще раз. Результат ничем не отличался от покашливания — ноль эмоций. Скаут, ошарашенный подобным поведением, уже потянулся к револьверной кобуре, когда Дальтон, убрав кляссер в седельную сумку, наконец повернулся, но со столь унылой миной, что порядком разгневанный Бёрнхем решил от намеченного разноса воздержаться.

— И была тебе охота в седле мучиться? — натянуто улыбнулся Бёрнхем, озирая тоскливую физиономию друга. — Шел бы себе в фургон, да возился там со своими картинками без всяких хлопот.

— Да ну ее, эту повозку! — совершенно по-мальчишески отмахнулся Дальтон. — Темно там и тесно.