Может, мне открыть цветочный магазин, чтобы зря не пропадало?

«Напиши, пожалуйста, на открытке, когда у тебя окошко, бизнес-леди»

Так-то лучше! Хочется ответить «После дождичка в четверг», но он еще недостаточно клюнул, чтобы я пыталась его унизить. Назначила через неделю — успею встретиться со всеми своими коучами — по флирту, по пластике и соблазнению, танцам.

* * *(Четыре года назад)

— Лучше бы ты напилась до похмелья, а не обжиралась. В очередной раз доказала, что продашь за шоколадку душу, — горничные уже успели сбегать к Луизе Артуровне и поделиться всеми сочными подробностями скандала.

— Извините…сама не понимаю, как так получилось…,- пытаюсь отряхнуться и вытереться, но все без толку — фантики позорно прилипли, волосы в колтунах.

— Быстро приведи себя в порядок, а то отправишься туда, где тебе место — на свинарню к твоим родственникам-поросятам, они с тобой с удовольствием поваляются в грязи.

Я бросилась в свою комнату, а после умывания не смогла заставить себя спуститься ни на завтрак, ни на обед. Сказалась больной. Впрочем, им как будто бы было все равно — никто даже не послал прислугу, чтобы справиться о моем состоянии.

После ужина стук в дверь. Это Кирилл.

— Думаешь, сможешь так всю жизнь прятаться в своей никчемной берлоге? Ночью как обнаглевшая мышь подъедать наши запасы из кладовки, а днем отсиживаться в норе? Хорошо устроилась. Вот только наследник сам себя не сделает.

Холодею от ужаса. Всего пару дней назад я с нетерпением ждала нашей первой брачной ночи, но проводить ее сейчас — просто немыслимо и неправильно!

— Я правда себя сейчас очень плохо чувствую…ты можешь оставить меня одну? — пытаюсь натянуть одеяло по самые уши, подсознательно строю между нами барьер.

Кирилл уже рядом с моей кроватью.

— Ты считаешь, мне хочется этим заниматься? Лучше тебе постараться, чтобы все получилось с первой попытки.

Он стаскивает меня на край кровати и ставит на четвереньки.

Больно. Унизительно. Нестерпимо долго. Грубо.

Не так я мечтала потерять свою невинность. Дикая боль, он вошел резко, без подготовки, а потом не давал мне перевести дух, хотя бы немного привыкнуть к этому жестокому темпу. Ему было все равно и на мою кровь, и на всхлипы. Но самая сильная боль — душевная. От унижения, от несправедливости, от растоптанной наивности.

Когда все кончилось, он с отвращением отстранился: «Постой в березке, если сможешь оторвать задницу от кровати. Или хотя бы лежи и никуда не вставай. Молись, чтобы сегодня ты забеременела».

И я остаюсь одна, в смятой, окровавленной и холодной постели, на месте преступления. Да, именно так я и воспринимаю это чудовищное надругательство. Он слышал, что я была против, но все равно с безразличием продолжал.

Так я лишилась невинности.