Настя думала, что это волшебство продолжалось несколько минут, не больше. Но когда мать наконец тронула ее за плечо, оборвав сказку, выяснилось, что солнце уже садится за линию горизонта и пора возвращаться. Настя сидела у дуба несколько часов.

Сколько раз потом она пыталась поймать это ощущение, повторить этот опыт. Мать поняла, что общение с лесом пошло ей на пользу, и в следующие же выходные устроила еще одну поездку. Но, несмотря на то, что лесной воздух снова показался ей исцеляющим и успокаивающим, чуда на этот раз не произошло.

Это был первый и последний раз.

Но до того момента, как она проснулась на неизвестном тропическом острове – очнулась пленницей, заточенной в ужасную клетку.

Она так ясно вспомнила далекий день из своего детства и снова почувствовала, как плавится пространство и как сливается ее тело с этим островом, с его раскаленным воздухом, его горами и непроходимыми чащами.

Настя закрыла глаза и вдруг почувствовала горячие дорожки слез на своих щеках – странно, но это были слезы блаженства.

* * *"

"Тау в упор смотрела на девушку, спокойно сидящую в клетке. Она была не похожа на других людей с Большой земли.

Среди пленников встречались и те, кто даже не пытался сопротивляться, сразу же безропотно принимал участь жертвенного агнца. Но то было оцепенение кролика перед змеиным гипнозом.

Состояние же этой девушки не было похоже на транс присутствия смерти – она оставалась внимательной и почему-то совсем не нервничала. Как человек, который готов с благодарностью и любопытством принять любой навязанный сценарий. Это было так похоже на состояние самой Тау.

– Милая, ну что ты тут застряла? – позвала ее мать. – Ты не забыла, что мы сегодня дежурим на кухне? Утром я ходила в джунгли за фруктами, а теперь уже пора варить рис.

Тау раздраженно причмокнула, возведя глаза к высокому светлому небу. В последнее время мать невыносимо ее раздражала. Уже давно, вылупившись из кокона нежной беспомощной малышки и став сильной молодой волчицей, она распрощалась с чувством привязанности к родному дому. Это было нормально. Тау не могла понять, почему мать иногда любуется ею, подперев щеку чумазым натруженным кулаком. Почему так часто вспоминает свою прошлую жизнь на Большой земле?

«Ты так похожа на меня в твоем возрасте! – бывало, радовалась она.

 – Точно так же пританцовываешь при ходьбе… Ах, если бы ты только могла увидеть, какие бары в Сан-Франциско! Какие там огни… Ты стала бы там первой красавицей…»

На все подобные неуместные монологи Тау отвечала: «Немедленно прекрати. Иначе я буду вынуждена пожаловаться на тебя. Не существует никакого Сан-Франциско. Мир – это иллюзия, программа. Существует только то, что мы видим в данный момент. Только это мгновение – и ничего больше».