Может, что-то от давления?

Я медленно поворачиваюсь к Богдану, и мое лицо кривится в гримасе недоумения.

К чему эта забота, когда где-то по городу ходит его дочь-подросток от другой женщины?

— Понял, — коротко отзывается и откладывает телефон в сторону. — Архип, в аптеку надо заехать.

Вырывает страницу из ежедневника и передает Архипу.

— Да что с тобой не так, Богдан? — едва слышно спрашиваю я.

Он переводит на меня взгляд, и теперь чувствую, что не только он стал чужом, но и я ощущаю себя иначе.

Была любимой женой, а оказалось дурой.

Богдан стягивает пиджак, а после накидывает его мне на плечи:

— Дрожишь, — вздыхает, — Архип, кондер выруби.

— Понял.

Я замахиваюсь, чтобы влепить пощечину Богдану, чтобы хоть как-то выпустить из себя агрессию и обиду, но он опять перехватывает мое запястье.

Медленно опускает мою руку и поправляет пиджак на плечах:

— Не дури, — но я все же улавливаю в его ровном голосе нотки гнева, — следи за собой, Люб.

Твои перепады настроения сейчас уже не шутки, — вновь обращается к Архипу. — Слушай, давай нас домой, а потом ты в аптеку сам.

— Понял.

Уверенность в том, что Архип знал о тайне Богдана, растет с каждой секундой.

Опускаю лицо и прижимаю ладони к влажному от слез шекам.

Почему мне не двадцать?

В двадцать лет я бы на полную катушку устроила Богдану истерику. С криками, визгами, рыданиями, а сейчас в сорок его обман проживается иначе.

Тише, но глубже.

В двадцать лет — вся жизнь впереди, а в сорок — все равно уже подводишь важные итоги своей жизни. Своей семьи. Своих отношений.

И мой итог в сорок — беременная дура.

Лохушка.

Пузатая лохушка.

Подростки, конечно, умеют уловить суть.

Хмыкаю.

Наваливается какое-то отупение.

Годами я ложилась в постель к обманщику. Целовала его, принимала его ласки, раскрывалась удовольствием под ним.

Воспитывала детей.

Руки дрожат.

Мы рассказывали нашим детям, что такое хорошо, а что такое плохо. Учили не врать маме и папе...

Боже мой.

Закрываю глаза.

Богдан проживал вместе со Светой первую любовь, ее слезы от неразделенных чувств, а после вел серьезную беседу с ее будущим мужем Андреем и строго заявил, что нашей дочери нужен достойный муж.

А сам что?

Болезненный пинок у печени, и я со стоном прижимаю ладонь к животу.

— Люба? Все в порядке?

В моей голове пролетают яркие осколки счастливых воспоминаний, которые теперь запачканы отвратительной правдой.

Мой муж жил двойной жизнью.

Новый пинок, но уже с другой стороны, и прижимаю к животу вторую ладонь, и медленно выдыхаю.

Я сейчас описаюсь.

Физиология за секунду стирает мою злость, обиду и недоумение.

Я теперь чувствую только свой мочевой пузырь, и у меня такое ощущение, что сына в животе на него сел.

Если я сейчас еще и обоссусь ко всему прочему, то это будет просто финиш.