— Ты разве не догадался, почему он меня терпеть не может? Так не может, что я два года закрываюсь от него в своей комнате на ключ и прячу синяки! Так какая разница, кто из вас их на мне оставит, если это одинаково больно! Ненавижу вас обоих! Будьте вы прокляты!

Картер разжимает ладонь, но не убирает ее с моего бедра. Склоняет голову и прижимается лбом к моему виску, обжигая прерывистым дыханием — по-прежнему злым и шумным. Не отпускает от себя и мои всхлипы бьются о его грудь вместе с отчаянием.

— Да, будь я проклят, Холт, если хотел этого. Будь проклята ты, что не моя. Я не хочу видеть тебя, но не могу забыть. Не могу взять сейчас, и не могу отпустить… Мне кажется, что как только я останусь один, я услышу «Вики больше нет». Меня больше нет. Ты бы хотела, Трескунок, чтобы меня не стало? Чтобы я исчез так же, как исчез Алекс?

Картер пугает так, что дрожит каждый нерв и холодеет душа. Своим царапающим слух тихим голосом. Жадным дыханием, которое спускается на шею.

Он не играет, он говорит всерьез, и хаос в доме Марка тому доказательство. Он не касается меня губами, но обжигает близостью себя настоящего — ледяного мальчишки с темной стороны луны. Который, оставшись один, и сам не знает собственной силы…

Я молчу, и Картер отвечает сам:

— Я знаю ответ. И будь ты проклята, Холт! Потому что я не смогу остановиться даже зная, что ты меня ненавидишь. Больше нет!

Он находит мою руку и опускает ее вниз. Прижимает к своему животу, направляя под расстегнутый пояс брюк. Опускает к паху и накрывает своей ладонью, заставляя его обхватить. С тихим стоном выдыхает ругательство, вжимаясь в меня бедрами, когда я касаюсь его там.

— Нет!

— Лучше сделай это, Лена, мы зашли слишком далеко! Я разберусь с Николасом, а тебе придется разобраться со мной.

Не знаю, с чем я могу разобраться. Сейчас я едва ли понимаю, что делаю. Он упирается в меня лбом и начинает движения. Резче, еще резче. Толкается в мою руку, сжав губы, пока все не заканчивается длинным, шумным выдохом и тяжестью тела Картера на моей груди.

Он отпускает меня и рывком встает. Застегивает джинсы, не глядя в глаза. Сквозь пелену слез он кажется размытым. Таким же неясным, как наше завтра.

— Я… я ненавижу тебя, Райт.

— Знаю.

— Никогда не прощу! Убирайся, слышишь! Уходи…

— Ты не ответила.

— Да! Я хочу, чтобы тебя не стало!

Вот теперь он на меня смотрит. Резко отвернувшись, выходит в дверь, оставив одну. Через несколько мгновений я слышу внизу новый грохот — белые итальянские шкафы Марка с дорогой посудой рушатся, как подкошенные. Шелестят осколками по паркету из розовой акации, а когда шум стихает, тишину царапает голос…

Райт что-то обещает Николасу, но что — я не хочу знать. Мне хочется повернуться набок, уткнуться носом в подушку и реветь.