Но неужели он не мог мне сказать? Почему сейчас ушел? Почему не забрал с собой?!

— Если веришь в него, значит, ты еще глупее, чем я думал о тебе…

— А ты разве обо мне вообще думал, папа?! Хоть когда-нибудь?

Мое возмущение папой перекрыло даже злость на Архангельского!

Отец поморщился.

— Давай без истерик. Понимаю, ты расстроена, но это пройдет. Сегодня же вечером увидишь свою сестру, думай лучше об этом. Через неделю начнешь работать у меня, учебу продолжишь в Париже. Тебе будет сложно, но если не хочешь меня разочаровать…

Я бесцеремонно оборвала отца, думая совсем о другом. Даже его слова о Жюли не остановили меня.

— Вас было четверо друзей, верно? Четверо! Дина Князева говорила про своего отца и отца Ильи, оказывается ты тоже… и Бакиев?!

— Это уже не имеет никакого значения. Но как же ты изменилась, Алена…

— Вы потом поссорились из-за чего-то? Чего? Поэтому Илья от тебя чего-то хотел…

— Ты меня поражаешь! Еще думаешь об Архангельском? Илья получил, что хотел. Это его максимум. А вот у тебя шансов больше.

Мы говорили с ним на разных языках. Ничего не изменилось. Он всегда видел меня насквозь, так я думала, всерьез считала, что он умеет читать мои мысли, знает, что я чувствую. Что я просто не достойна его. Потому что он — великий, а я… Но сейчас я явственно понимала, что никакой эмпатии между нами нет и быть не может.

— Мне не нужны шансы! Мне нужна правда! Илья не такой…

— Илья от тебя отказался. Ты ему не нужна и не была никогда нужна. Но раз ты настаиваешь, да это уже и не тайна. Мы представили новый двигатель, он будет называться Bakkiev. Еще мальчики получили от меня немного акций Томсона. Поверь, для них это была отличная сделка…

— Я слышала, что папа Дамира был изобретателем, в ракетостроении и со своим другом они совершили настоящий прорыв. Так ты — этот друг?

— Хватит! Ты забываешься, Алена! Я рассказал достаточно. А теперь поехали!

Он встал с кресла, злой и очень раздосадованный. Как будто и правда сказал больше, чем нужно ему было, а я чувствовала себя неудовлетворенной. И совсем не верила, что папа все это сделал лишь для того, чтобы Илья меня «вывел в люди».

— Ты даже не спросил, хочу ли я уехать. У меня здесь жизнь!

Папа подошел ко мне вплотную, он был намного выше меня, так мне пришлось смотреть на него сверху вниз. Казалось, что его недовольство сейчас меня раздавит.

— Хочешь? Как ты заговорила. А как же сестра, которую ты якобы любишь?

Я дернулась как от пощечины.

— Люблю Жюли, очень. И тебя тоже… очень люблю, пап.

На глазах появились слезы, я не выдержала напряжения. Я так мечтала ему сказать об этом, но сейчас мне очень больно. Никакого облегчения эти слова мне не принесли.