И всякий раз с любовью вы его чистите, умасливаете и храните, как зеницу ока.

Все охотники знают: ружье — это как и молодая собака, если не показало себя на первой охоте, не удовлетворило вашу страсть, не оправдало надежд, да будь оно хоть трижды красивым, как Мерилин Монро, дорогим, золоченым и гравированным, пусть его марка Зауэр Ремингтоныч Брауннинг, вы останетесь к нему равнодушны и холодны, как к нелюбимой женщине.

О, это великое искусство — обрести себе разящую десницу!"

"Мой отец начинал охотиться с дедовой одностволкой, когда тот был еще на фронте. Это было ружье 24-го калибра, ижевского производства, с длинным стволом и очень хорошим боем, а называлось оно ИЖ-5.

Сколько с ним было добыто крупного и мелкого зверя, никто не считал, и служило оно моим предкам исправно, пока не сломался боек. Отец выточил самодельный, однако была утрачена возвратная пружинка, а все, что навивали сами, работало плохо, клинило и лучше было стрелять вообще без нее. Наконец в конце войны родитель купил курковую двустволку, а дедово ружье пошло в угол. Но когда дед пришел с фронта, точнее, из госпиталя на прямой, как палка, ноге и с простреленными легкими, достал его и, тоскуя по охоте, ковылял, как мальчишка, на курью за утками либо за поскотину белок поискать.

А тут осенью батя берлогу нашел, но медведь еще не лег и отирался подле, и надо подождать недельку еще, но деду не терпелось — мужик он был азартный и после войны нервный, горячий. Не быть, не жить, пошли! Вытропим, благо снег выпал, космач наследил, так тепленького и возьмем. Внутреннего медведьего жира нужно позарез, легкие нет-нет да и кровоточат при кашле. Доковылял дед кое-как в район берлоги, стали тропить, а зверь накрутил, навертел петель, лег в болотине и поджидает охотников.

Дед его первым заметил, подкрался метров на пятнадцать, чтобы уж наверняка, и всадил пулю. Да не по месту! Раненый зверь вскочил и на деда, а тот ружы переломил, но открыть до конца не может, чтобы перезарядить, боек уперся в донышко гильзы. А уже делать нечего, на подбитой ноге не удрать, только в рукопашную, как на фрица. Ну и сошлись два подранка. Батя кричит, мол, ложись на землю, стрелять буду — боялся зацепить ненароком, а дед матерился и бил медведя прикладом, а когда тот раскололся, то замком переломленного ружья, пока в руках не остался один ствол. Хотел его в пасть зверю всадить, но не успел, подранок проворнее оказался, одним ударом сшиб деда и разодрал все лицо. И когда зверь насел на него, батя подбежал и вставил стволы в ухо.

Так дед еще из-под медведя кричит:

— Ты глубоко-то стволы не суй, лешак! Оторвёт! А ружье-то новое!

Стволы не оторвало. Когда зверя кое-как свалили на бок, дед выкарабкался из-под него и, невзирая на испластанное когтями лицо, бросился собирать, что осталось от ружья.