Разве со мной могло такое

произойти? Даже когда лежала на больничной койке под капельницами… когда не могла есть и пить, не могла голову

оторвать от подушки... разговаривать… я не верила... и все ждала… думала, вот сейчас закрою глаза, засну, а проснусь, и

все исчезнет. Все кончится. Все будет как раньше, а я буду здоровой. Но оно не исчезало, не кончалось. И не кончилось.

Никогда не кончится.

— А родители… знают? — единственное, что спрашивает Гергердт сломленным глухим голосом. Он так и не прикурил свою

сигарету.

Она почему-то смеется.

— Да, конечно, — снова шепчет.

— Папа замкнулся. Он чувствует себя виноватым. Потому что не уберег. Ну и просто

потому, что он тоже мужчина. До сих пор не знает, что ему говорить и как говорить. А мать считает, что виновата я сама.

Потому что хорошие девочки не ходят по ночным клубам. Особенно, если они беременные, — произносит последнее звонко и"

"язвительно, и начинает плакать. Сначала беззвучно, как утром. Потом подвывать. Потом замолкает, пригибается к Артёму, к

его уху, и напевает неровно: — Отчего в голове не растут цветочки, а растут они в траве и на каждой кочке… Если волосы

растут, значит их сажают, почему сажать цветы, мне не разрешают… Хорошо бы сделать так — срезать все кудряшки… в

середине красный мак, в вокруг ромашки… — обрывается, роняет голову на колени и плачет в голос.

Отчаянно. Надрывно.

Гергердт уже не смотрит на нее. Он трет лицо и тихо постанывает в ладони. Зарывается пальцами в волосы, сжимает

затылок. Последние Радкины слова взрывают его изнутри. Он срывается с места, загораясь черной бессмертной яростью.

Она разворачивается внутри, невыносимо больно и мучительно медленно сминая душу.

Она неотвратимо и неизбежно

ломает его. Топит в кипящей лаве безумия. Чистая и уродливая ярость намертво сжимает его в объятиях, обволакивая

тягучей неземной болью. Адской болью.

Дружинина вздрагивает от его дикого рева и начинает плакать сильнее. А он орет зверем и что-то бьет. Ломает. Крушит.

Разбивает в дребезги стеклянную перегородку, ограждающую лестничную группу от гостиной. Звон битого стекла разрывает

ей уши. Она обхватывает голову руками, втягивая ее в плечи. Вся сжимается. Стекло сыпется сверху дождем.

Кажется,

прямо на нее. И чем громче Гера орет, тем сильнее она плачет. Уже рыдает, захлебываясь слезами и задыхаясь от боли.

Хочет, чтобы Гергердт заткнулся, ведь уже ничего не изменишь.

Через какое-то время, неопределенное, бесконечное, он возвращается, садится перед ней на корточки и кладет ладони на

ее колени, сжимает их. У него руки до локтей все в крови. Пылающее лицо. Мокрые глаза.

— Ну, как тебе хорошая девочка? — Ее красивые губы улыбаются нездоровой циничной улыбкой.