– Павел Григорьевич, вы хоть понимаете, чего требуете? Вы лично сколько задержаний опаснейших убийц провели?

– Э-э…

– Когда арестовываешь такого зверя, все может пойти наперекосяк. Степке терять нечего, его так и так повесят.

– Именно! Пусть лучше повесят. Не то пересуды пойдут, а у вас и без того репутация в этом вопросе хуже некуда. Впрочем, на репутацию вам, видимо, тоже наплевать.

– Мне на жизнь не наплевать. Балуца духовой [8], такие бьются до последнего. Рисковать собой ради чьего-то там мнения наверху? Увольте. Как получится, так получится. Постараюсь взять живым. Ей-богу! Но гарантировать ничего не могу.

– Тогда пойдете под служебное расследование. А там и со службы недолго вылететь!

Лыков хотел ответить, но сдержался. И даже не хлопнул дверью на прощание.

Через шестьдесят часов он сошел на перрон станции Одесса-Главная и обнял Сергея. Тот сжался и заплакал, как ребенок…

Они простояли так долго. Пассажиры оглядывались на странную пару. Седовласый, в возрасте мужчина обнимал за плечи молодого, а тот безудержно рыдал. Наконец Азвестопуло взял себя в руки. Вытер слезы, кликнул носильщика.

– Где хотите поселиться, Алексей Николаевич? Можно у меня.

– Нет, поехали в гостиницу.

– В какую?

Питерец хорошо знал Одессу и поэтому долго не раздумывал:

– В «Лондонскую».

Эта гостиница первого класса стояла на Старом Николаевском бульваре, из ее окон открывался дивный вид на порт внизу, на море и на лучшую часть города. В прошлый раз коллежский советник жил там и остался доволен.

Заселившись, приезжий быстро принял душ и потребовал завтрак в номер. Сергей хотел уйти, но начальник не отпустил его:"

"– Выпей вместе со мной кофе, есть разговор. А потом поедем на кладбище. Ты ведь своих уже похоронил?

– Да, позавчера.

Коридорный принес завтрак. Как только он вышел, Лыков сказал:

– Возьми справку у доктора, что ты болен.

– Зачем? – удивился грек.

– Курлов требует, чтобы ты вернулся в столицу. Вести дознание он тебе запретил. Почтишь через девять дней – и в Петербург.

Азвестопуло недоуменно смотрел на коллежского советника.

– Ну? Понял теперь?

– Нет… Курлов свихнулся? Как он это себе представляет? Что, я буду в Питере без вас бумажки перекладывать, а вы здесь в одиночку станете ловить Степку Херсонского?

– Да.

– Он… идиот.

– Курлов службист. И правда не принято, чтобы полицейские вели дознание преступлений, жертвами которых стали их близкие родственники. Это похоже на месть. Павла Григорьевича можно понять.

– По совести – нет, нельзя!

– Можно, Сережа, можно и даже нужно. Ну какая у нас с тобой будет объективность? Ты же хочешь его задушить своими руками.

– Разумеется!

– А мне строго-настрого велено взять Степку живым. Иначе вылечу со службы.