Захар, ты ведь говорил, что никому не позволишь сделать мне больно.

— Если меня слушать не будешь — потеряешь ребенка! — тряхнула за плечо, вырывая из тумана, заставляя сфокусироваться на ее лице. — Неправильно ребенок идет. Я думала к родам перевернется, ан нет, своевольный он у тебя. Буду сама разворачивать и терять сознание нельзя, со мной ты должна быть. Как поверну тужиться начнешь. Больно будет… ты терпи, дочка. Терпиии. Все хорошо будет. На меня смотри и терпи.

Наверное, я кричала очень громко кричала потому что у меня болели уши и горло.

— Как ребенка назовешь, думала? Слышишь меня? Глаза не закрывать. Давай, милая, потерпи. Все хорошо у бабы Усти получается, все хорошо.

И на живот мне давит, а я от боли даже голос ее не слышу, точнее слышу, а слова разобрать не могу. Нееет. Я буду слушать. Не умру. Ему назло. Чудовищу этому. И ребенку умереть не дам. Я сейчас возьму себя в руки и … все получится. Глаза широко распахнула и встретилась взглядом с глазами знахарки. Она ободряюще мне улыбнулась и вниз посмотрела между моих ног.

— Даааа, вот так, есть. Развернули. А теперь давай тужиться, милая. И останавливаться, когда я скажу. Умница, ты умница. Сейчас уже так больно не будет.

Но больно было. Везде. И там, где сердце особенно. Но я больше глаза не закрывала, я, сцепив зубы, слушала Устинью и делала все что она говорит. Рычала и запрокидывала голову, рвала простыни скрюченными пальцами, обливаясь потом, но не позволяла себе снова погрузиться в тот горький туман. Мы выживем оба. Вопреки всему выживем. Мы сильные!"

"— Умница, девочка, давай сильнее, выталкивай его. Головка уже у меня в руках. Давай, полночь почти.

Я впилась ногтями в матрас, напрягаясь изо всех сил с громким воплем:

— Захаааар! Ненавижуууу!

И наступило облегчение, словно вся боль с этим диким криком из меня вышла. А потом услышала совсем другой крик такой пронзительный и тоненький от которого все внутри сжалось, сердце судорожно подпрыгнуло и слезы по щекам покатились. И тут же все забылось.

— Ух, богатырь какой… Красавец. Смотри, дочка, какой славный сын у тебя. Ровно в двенадцать ночи родился.

И на грудь мне положила горячий комочек, Я посмотрела на сморщенное личико, на приоткрытые глазки и заревела громко навзрыд.

— Вот теперь можно и поплакать. От счастья.

* * *— Я не понимаю зачем дежурить здесь? Сидеть у его палаты? Он же как растение. Ни шевелится, ни каких признаков жизни. Сколько времени уже так. Врачи ж сказали, что это все. Не очнется он никогда. Зачем тут сидеть?

Лариса посмотрела в окно на стене, поправила пепельно-русые волосы с высветленными концами, выпячивая губы, позируя своему отражению в белом халате, и снова прижала к уху телефон.

— Не понимаю.