Конечно, переживания переживаниями, но надо и честь знать! Поэт нахмурился и произнес первую фразу чуть ли не по слогам:

— Ольга Ивановна в последнее время неважно выглядит! Глафира рассказала мне, что ее измучили головные боли, тошнота, даже обмороки пару раз случались! Настя настаивает на том, чтобы вызвать доктора, а она всячески отказывается! Говорит, стоит ей вер-нуться в Красноярск, и все сразу же пройдет.

— Так она уезжает? — задумчиво спросил Андрей.

— А тебя что больше волнует, ее отъезд или самочувствие?

— И то, и другое! — рассердился вдруг Андрей. — К твоему сведению, я люблю эту женщину уже двадцать лет, и если бы не злые языки, то сейчас она была бы моей женой, а Настя моей дочерью… И Сергей женился бы на совершенно другой девушке! Да, — протянул он глубокомысленно, — грязный слушок или подлая сплетнишка способны изломать человеческую жизнь. Но во всем этом я вижу перст судьбы. Эту госпожу — судьбу-разлучницу, — очевидно, замучила совесть, и она, спохватившись, что слишком много натворила гадостей, разлучив герцогиню и Алексея Меркушева, меня и Ольгу, смилостивилась наконец, потому подарила Насте и Сергею любовь и счастье, которое не удалось испытать нам…

— Андрей, но в чем дело? — воскликнул поэт. — Почему бы тебе не жениться на Ольге? Вы же прекрасная пара!

— Дело в одном маленьком «но», братец! Я уже пытался, и не однажды, сделать ей предложение, только она наотрез отказывает мне. Видишь ли, тут есть одно обстоятельство… Мне в течение года со дня свадьбы необходимо обзавестись наследником, ты ведь знаешь об условиях, которые поставила герцогиня…

— Господи, Ольге всего тридцать восемь лет, а меня матушка родила в сорок три года, и, как видишь, живу и здравствую до сих пор!

Он внимательно посмотрел на Андрея и вдруг звонко шлепнул себя по лбу ладонью, озаренный внезапной догадкой.

— Постой-ка, братец, — он хитро прищурил глаза и оглядел графа с головы до ног, — так ты говоришь, что уже делал Ольге предложение? И не после твоего ли предложения она так быстро и странно занемогла?

— Что ты болтаешь? — рассердился граф. — Над чем ты, позволь спросить, вздумал ехидничать?

— А над тем, ваше сиятельство, — с откровенным торжеством в голосе произнес поэт, — что подобных тебе остолопов еще свет не видывал! — и он в недоумении покачал головой. — И как это моя Глафира упустила сей немаловажный момент, ума не приложу?

Андрей схватил его за лацканы сюртука.

— Ты когда-нибудь научишься выражать свои мысли нормальным человеческим языком, без туманных намеков и подковырок? — взорвался он.

— Подожди, Андрюша, — Фаддей благоразумно отошел на безопасное расстояние, — видишь ли, в женских штучках бывает ой как трудно разобраться.