Такое совершенство… Но ты однажды начинаешь понимать, что за этой правильностью — пустота. А ты женат на статуе, говорящей приятным тихим голосом абсолютно правильные вещи. И это сводит с ума…

— И вы решили, что быть человеком, отрекшимся от супруги, более выгодно.

— Ни я, ни Борнмут не предполагали, что Луизу будут использовать, чтобы прикрыть покушение с помощью кентерберийской змейки… Вы должны знать, что в случае использования этого порождения темной магии наказание ждет не только самого мага, но и весь род.

— То есть вас использовали втемную? Сыграли на вашей неприязни к милорду Верду?

— Может, это и хорошо, что жена и сын исчезли, — пробормотал барон. — Останутся живы.

— Вы опасаетесь за свою жизнь, милорд?

— Не то чтобы я за нее опасался, миледи. Но я подозреваю, что как свидетель я никому не нужен.

— Можно прийти к Его Величеству и все рассказать.

Барон Кромер расхохотался:

— Вы и вправду уникальны. Я пришел вас запугать и узнать истину в надежде обвинить Верда в похищении и препятствовании правосудию… А вы… вы меня вербуете.

— Счастлива, что не разочаровала, — проворчала я.

— И как вы встретились с ублюдком императора?

— Абсолютно случайно.

— Надо же, — улыбнулся он. — И это правда.

— Как-то у вас все с таким удивлением реагируют на то, что я говорю правду. Словно никто, кроме меня, этим не грешит.

— Вы не представляете, какие люди платят деньги за то, чтобы им поставили блок, делающий невозможным их чтение.

— А такое существует?

— Конечно. Те, кто сами по себе сильные маги, как, например, я или Верд, — на этом он скривился, — нарабатывают умение держать этот блок. Те, кто послабее, — пользуются чужим искусством. А у вас… ничего при себе нет. Никакой защиты. И при этом вы говорите правду.

— Просто с тех пор как я узнала, что здешние… умельцы чувствуют правду-неправду, я попросту не лгу.

— А если вам надо что-то скрыть?

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

— Вы должны понимать, что такой ответ провоцирует собеседника на то, чтобы узнать правду. Вы, видимо, таким образом и спровоцировали бывшего начальника Управления уголовной полиции, ныне трудолюбивого каторжанина?

Меня передернуло:

— У уважаемого начальника вашей Уголовной полиции не было ни малейшего желания слушать от меня хоть правду, хоть неправду. Он приказал мне подписать чистосердечное признание. А когда я отказалась и порвала бумагу, он избил меня до полусмерти.

— Простите, я не знал подробностей.

— Ничего… Вы же ни при чем.

— Вы помогли… моим?

Я долго смотрела в его глаза, прежде чем ответить на этот вопрос. Он обо всем догадался — и кто его знает, как собирается использовать данную информацию.